Строго по уставу

Объяснительная в управе на Пожне пишется по образцу, и в образце три вопроса.

Что произошло. Почему это произошло. Что вы намерены сделать, чтобы это не повторилось.

Я сидела на кухне в половине девятого утра, не спавши, макала перо и на третьем вопросе застревала уже четвертый раз. Первые два я закрыла честно. Произошло вот что: я сказала дракону слова, которых не было в наряде. Произошло это потому, что он не брал наряд, а Гати горели.

А в третьем полагалось написать «впредь буду читать наряд строго по уставу», и я знала, что это неправда, и знала, что все, кто это читает, тоже знают, и все равно так пишут, и все равно так подписывают.

Я налила чаю, села обратно и услышала, как он выдохнул.

Спокойно, длинно, где-то на уровне затылка, будто в кухне у меня лежит большой уставший зверь. Чашка стояла ровно. Кот соседей на подоконнике не проснулся.

Камень был в управе, в гнезде, под холстиной. Я сама его накрывала.

Я допила чай, дописала «впредь буду читать наряд строго по уставу» и пошла в гору.

Прасковья Ильинична Гнедых держит управу двадцать девятый год и разговаривает с людьми, не поднимая головы от бумаг. Это не грубость, это способ не тратить время. Она подняла голову ровно один раз, когда я вошла, посмотрела на мои руки и сказала:

– Садись. Спала?

– Нет.

– Оно и видно.

Она взяла мою объяснительную, прочитала, отложила и придвинула ко мне лист со сметой. Смета была расчерчена на четыре столбца, и три из них были перечеркнуты синим.

– Нам режут содержание с осени. На треть. Понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

– Ничего ты не понимаешь, ты понимаешь про свою смену. – Она постучала пальцем по перечеркнутому. – Это значит, что уговорная контора будет объяснять селам, почему при той же цене дракон приходит через сутки, а не через час. Это значит, что мне надо показать наверх ровные цифры по каждому исполнителю. И вот тут у меня посреди ровных цифр сидит номер одиннадцать, у которого исполнительность двадцать одна сотая и который берет наряды у одной девки из восьми.

– Я не девка, я пять лет на ночной.

– Тем хуже, Ульяна. С девки спрос меньше.

Она была права, и в этом было самое неприятное.

– Что мне сделать?

– Три ночи ведешь его строго по уставу. Наряд без единого лишнего слова. Возьмет он с уставного чтения хоть половину, я подниму его исполнительность на бумаге и закрою вопрос. Не возьмет, значит, дело не в тебе, а в нем, и это уже мой разговор с реестром, а не твой.

Мне надо было спросить, что за разговор с реестром. Я не спросила. Я тогда еще думала, что худшее, чем это все кончится, это выговор мне.

– И вот еще что, – сказала Гнедых, снова не поднимая головы. – Зайди к Аграфене. Отнеси ей хлеба.

В подвале управы тепло и пахнет мокрым камнем.

Аграфена Тимофеевна сидит там третий год. У нее свой стол, свое гнездо на два камня и своя ведомость, куда она заносит переклички с дальними исполнителями, теми, что стоят на отдаленных сводах и с которыми связываются раз в неделю. Работа несложная. Ее нарочно такой сделали.

– Тетя Груша, я хлеба принесла.

Она повернулась. Лицо у нее хорошее, спокойное, ей пятьдесят два, а выглядит она на сорок, потому что не бывает на солнце.

– Наряд принят, – сказала она.

– Это хлеб. С маком, вы любите.

– Цель обозначена. Отработать и вернуться.

Она взяла хлеб, положила на стол, аккуратно повернула, чтобы корка легла к стене. Потом посмотрела мне куда-то в район горла и вдруг сказала совершенно обычным голосом:

– Ты много говоришь лишнего, девка.

У меня по спине пошел холод.

– Тетя Груша.

– Я тоже говорила. – Она улыбнулась. – Наряд сто восемнадцать. Расход прочерк. Возвращайся, ты отработал.

И все. Дальше она отвечала только строками. Я просидела с ней двадцать минут, и за двадцать минут она произнесла одиннадцать разных наряд-формул и ни одного своего слова.

Нагар это не болезнь и не проклятие, это просто счет. Пока камень открыт, ты слышишь дракона, а он слышит тебя, и вы оба немного становитесь друг другом. Норматив четверть часа на вылет придуман не для того, чтобы Захар Мятлев ходил со склянкой. Он придуман, чтобы человек успевал вернуться в себя.

Первый признак: ты слышишь дракона с закрытым камнем. Второй: тебе трудно разбирать человеческую речь в шуме, на рынке, в очереди, за столом. Третий: ты начинаешь говорить формулами, потому что формулы держатся, а свои слова выгорают.

Про третий признак у нас в управе не шутят. Про первые два шутят, и я тоже шутила, до этого утра.

Ночью я вела строго по уставу.

Сеня записывал за мной каждое слово, потому что Захар велел ему записывать, и это было неприятно нам обоим.

– Одиннадцатый. Пестова, ночная управа. Наряд. Кривцы, сарай, тушить.

Дыхание. Длинный вдох, длинный выдох. И ничего.

Я подождала полсклянки и закрыла камень. Отказ пошел в книгу, а сарай пошел к Копоти, и Копоть, конечно, сказал, что ветер северный, и мы с ним поторговались, и он полетел.

Во втором часу я попробовала снова.

– Одиннадцатый. Пестова. Наряд. Опалиха, кабаны, напугать, не жечь.

Тишина.

– Он вас слышит вообще? – спросил Сеня.

– Слышит. У него камень нагрелся.

Камень у него холодный всегда, я говорила. Но за пять лет я научилась различать в этом холоде оттенки, и сейчас он был на волос теплее. Он слушал. Он просто не брал.

К четырем часам у меня было девять вылетов, три отказа Одиннадцатого в книге и очень довольный Захар, который стоял у окна и делал вид, что смотрит на звезды.

А в четыре двадцать прибежал разносчик из уговорной конторы.

– Малые Ольшаны. Не волк.

– А кто?

– Не знаю. Староста пишет, что не волк, что овец не режут, а уносят, и следов нет. И еще пишет, что вчера пропала девочка семи лет, Настасья, и ее тоже не нашли, и они всей деревней стоят на выгоне с факелами и боятся идти в лес.

Малые Ольшаны это те самые, у кого годовой уговор не оплачен с весны. Я вчера написала на их заявке «при первом освободившемся вне очереди, под мою подпись», и первый освободившийся так и не освободился, потому что уговорных было шесть, а потом семь.

Свободен был Одиннадцатый.

Я открыла камень.

– Одиннадцатый. Пестова. Наряд. Малые Ольшаны, поиск, ребенок.

Дыхание. Вдох, выдох.

Ровно семь слов, ни одного лишнего, устав, смета, объяснительная, три ночи, ровные цифры наверх.

– Ее зовут Настасья, ей семь лет, – сказала я. – Они стоят на выгоне с факелами и боятся идти в лес, и правильно боятся, потому что если их пустить в лес, к утру я буду искать всю деревню. У меня со вчерашнего дня лежит их заявка, которую я не отправила, потому что у них не оплачен уговор. Я не хочу, чтобы это была та заявка, из-за которой я уйду из управы.

Камень нагрелся так, что я отдернула руку.

– Принял, – сказал Одиннадцатый.

Захар у окна медленно повернулся. Сеня перестал писать.

Он нашел ее за сорок минут.

Девочка сидела в промоине под корнями, куда ушла за упавшей корзинкой и откуда не смогла вылезти, потому что края осыпались. Ни волка, ни нечисти, ни похитителей, обыкновенная промоина. Овец, кстати, таскал беркут, и это выяснилось потом.

– Нашел, – сказал он в камень. – Живая. Замерзла. Несу к огням.

– Не неси, – сказала я быстро. – Одиннадцатый, слушай. Они стоят с факелами, они тебя не ждут, они увидят в небе дракона с ребенком и начнут стрелять, у них там дед Пахом с самострелом, он в прошлом году в Гужа стрелял. Сядь за околицей, на выгоне у трех берез, положи ее и отойди на двадцать шагов. Дальше они сами.

– Принял.

Пауза.

– Уля.

Я уронила мел.

В наряде стоит фамилия. Всегда только фамилия, диспетчер Пестова У., так пишут в книге, так читают в перекличку, имен драконам не сообщают, потому что незачем.

– Что было вчера? – спросил он.

– В смысле?

– Вчера. Ты вчера что-то говорила. Я держал это до полудня, потом оно ушло. Осталось только, что было важное. Скажи еще раз.

И вот тут я села.

Не в переносном смысле, я села на табурет, потому что ноги решили за меня.

Я знала правило. Я его сдавала на приемном испытании, я его повторяла Сене третьего дня, оно висит в приемной на стене, третьей строкой сверху. Дракон помнит только то, что человек сказал ему в перекличку. Остальное выгорает за сутки.

Я знала правило пять лет и ни разу не подумала, что оно значит для того, кто по ту сторону камня.

У него нет вчера. У него есть только то, что ему сказали. Все, что он делал, видел, спасал, тушил, все сорок один наряд за полгода и все восемьдесят три года до них, все это выгорело, кроме тех кусков, которые кто-то произнес вслух в четверть часа переклички.

А произносят у нас: наряд, цель, отработать и вернуться.

– Вчера, – сказала я, и голос у меня сел, – были Черные Гати. Торф. Ты пробил полосу до канавы и не тронул восток. Сорок дворов целы. Старуха на печи пила чай, ты видел ее через окно. Расход прочерк. Чистая ночь.

Он молчал.

– И еще ты первый вышел на связь, а так не делают, – сказала я. – И ты сказал мне про старуху сам, хотя тебя не спрашивали.

– Хорошо, – сказал Одиннадцатый.

Так это и говорят люди, когда им наконец вернули что-то, что они уже перестали искать.

Утром я завела листок.

Обыкновенный лист, сложенный вдвое, я его держала между страницами разлетной книги на середине, где реже смотрят. Сверху написала: «Одиннадцатый. Что было». И ниже, по датам, короткими строками, как наряды, потому что наряды у него держатся лучше всего.

Восьмое. Черные Гати. Торф. Сорок дворов. Старуха пила чай. Девятое. Малые Ольшаны. Настасья, семь лет, промоина под корнями. Живая. Сел за околицей у трех берез, потому что дед Пахом с самострелом. Десятое. Опалиха, кабаны. Не жег. Копоть потом ворчал, что ты залез в его поле.

Каждую ночь в конце смены я тратила на это лишние четверть часа сверх норматива и читала ему вслух то, что он делал. Это называется посторонние слова в перекличке. За это в личное дело пишут замечание, а за три замечания снимают с ночных.

У меня их было четыре.

Он стал брать наряды. Не все, но брать: одиннадцать за неделю, потом четырнадцать. Он начал появляться над горой раньше переклички и висеть в стороне, что запрещено, но не наказуемо, потому что никому не приходило в голову, что это надо запретить. Я привыкла, что в окне слева всегда есть длинная тень, которая заходит боком.

Мы даже сговорились про часы. Ему тяжело давались наряды до полуночи, я не поняла почему, а он не объяснил, и я просто переставила его строки на вторую половину смены и написала в карточке в графе условий первую в его жизни запись: «после полуночи». Захар потом две недели пытался выяснить, кто самовольно вписал каприз исполнителю без ходатайства.

За эти три недели я поняла про него простую вещь. Он не гордый и не одинокий. Он просто очень старательно держит то немногое, что ему оставили, и боится расплескать.

А еще я перестала слышать людей в очереди на рынке.

В понедельник Захар вошел в диспетчерскую, когда я накрывала камни холстиной, и положил передо мной бумагу.

Не выписку. Бумага была казенная, с реестровой печатью, и внизу стояла подпись Гнедых.

«Исполнитель номер одиннадцать, кличка Кривой. Исполнительность за полугодие ноль целых двадцать одна сотая при пороге ноль целых тридцать три сотых. Представить к сведению с реестра. Срок исполнения десять суток».

– Что такое сведение? – спросила я.

– Ты пять лет в управе, Пестова.

– Что такое сведение, Захар.

Он посмотрел в сторону.

– Его снимут с нарядов. Совсем. Ни одной переклички, ни одного слова, дальний свод, кормежка раз в неделю. Через сутки он забудет эту неделю. Через месяц он забудет, что у него есть кличка. Дальше остается зверь, а зверя не сводят, зверь просто живет.

Я взяла бумагу и перевернула ее.

На обороте, как положено, было указано основание. Основанием служила недельная сводка исполнительности за полгода, двадцать шесть листов, каждый со столбиком отказов номера одиннадцать.

Все двадцать шесть были подписаны мной.