Тринадцать до рассвета

Копоть отказывался третий раз за ночь, и каждый раз по новой причине.

— Ветер западный, — сказал он в камень. Голос у него шел откуда-то снизу, как из погреба, и в нем всегда было немного обиды. — Против западного я не хожу.

— Копоть, ветер юго-западный. Я стою у окна и вижу флюгер.

— Флюгер у вас кривой.

— Флюгер у нас кривой с прошлой осени, и ты пользуешься этим восьмой месяц.

В камне зашуршало, будто кто-то ворочал мешок с углем. Я подождала. С Копотью главное не заполнять паузу, он воспринимает это как слабость и начинает торговаться про кормовые.

— Что за наряд? — спросил он наконец.

— Потрава. Кабаны на репе, Опалиха, третье поле от гати. Просят напугать. Жечь нельзя, поле барское.

— Сколько слов?

— Одиннадцать.

— Читай.

Это была победа, и я даже не стала делать вид, что она мне далась легко. Я развернула разлетную книгу, нашла свежую строку и прочитала наряд вслух, ровно и без выражения, как учат в первый месяц:

— Наряд сто девятый. Опалиха, третье поле. Кабаны. Напугать, не жечь.

— Принял, — сказал Копоть.

Камень нагрелся под ладонью, потом остыл. Над горой хлопнуло, второй раз, третий, и по стеклу пошла мелкая дрожь: это он снимался с карниза. Я перевернула склянку. Четверть часа. Столько по нормативу держат камень открытым, и ни песчинкой больше.

— А почему нельзя было сразу сказать, что ветер юго-западный? — спросил Сеня.

Сеня Кубарь сидел справа, на месте второго диспетчера, и был на смене первую ночь. Ему двадцать один, у него чистый воротник, и он до сих пор верит, что драконы это про величие.

— Я и сказала сразу.

— Ну да, а он три раза отказался.

— Он не отказывался. Он выяснял, слушаю я его или нет.

Сеня посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который объясняет очевидное неправильными словами.

Ночная вылетная управа на Пожне стоит на самой макушке горы, потому что драконам надо куда-то садиться, а людям надо чтобы драконы садились не в городе. Внизу спит Пожня, две тысячи дворов, пожарная слобода и уговорная контора. Наверху сидим мы: шестнадцать слуховых камней в дубовых гнездах, разлетная книга, счетная доска с мелом и жалобная книга в кожаной обложке, куда любой желающий может написать про нас все, что думает.

Смена с половины десятого вечера до половины седьмого утра. План тринадцать вылетов. Недобор пишется на смену, а смена это я.

— Уля, а что такое вот это? — Сеня ткнул пальцем в жалобную книгу. Он читал ее уже двадцать минут и, по-моему, впервые в жизни узнавал, как выглядит человечество.

Я не стала смотреть. Я помню наизусть.

— Это бабка Устинья из Кривцов.

— «Дракон пролетел низко, молоко скисло, требую возместить восемь кринок и попортить дракона». Оценка за ночь: единица.

— Верно.

— Он же ей тушил сеновал.

— Тушил. В марте. Сеновал она в жалобную книгу не заносила, потому что довольные не пишут. Довольные ложатся спать.

Сеня помолчал.

— И что, ей возместят?

— Три кринки. Из моего жалованья, потому что вылет вела я, а высоту в наряде я не указала.

Вот тут он наконец понял, куда попал, и стало заметно тише.

Про драконов в городе думают неверно, и я даже не в обиде. В песнях они гордые, одинокие и никому не служат. В жизни это шестнадцать исполнителей на реестре, у каждого своя карточка, и в карточке графа «условия исполнителя», которую у нас между собой называют капризами.

Гуж не берет наряд, если его не прочитать дважды. Рябая не летает над водой, вообще, никак, даже над прудом у мельницы, и мы с этим давно смирились и просто чертим ей маршрут в обход. Тычка требует, чтобы в наряде было названо имя заявителя, а не деревня, потому что деревню он не считает за человека. Седьмой Сивый откажется, если в наряде больше двенадцати слов, и это не капризы, это у него голова так устроена: длинное он не удержит.

А удержать надо. В этом вся работа.

Дракон помнит только то, что ему сказал человек в перекличку. Не то, что видел. Не то, что делал. Сказанное ложится и держится, остальное выгорает за сутки, как роса сходит с травы. Поэтому наряд читают вслух, поэтому наряд читает человек, поэтому в управе на Пожне восемь диспетчеров, а не восемь писарей.

И поэтому у нас есть подвал.

— В подвале у нас кто? — спросил Сеня, потому что новенькие всегда спрашивают про подвал.

— Аграфена Тимофеевна. Тетя Груша.

— А почему в подвале?

— Потому что наверху ей шумно.

В полночь прибежал разносчик из уговорной конторы, мокрый до пояса, и принес заявку из Малых Ольшан: волк режет овец, просят дракона на одну ночь.

Я нашла Ольшаны в уговорной ведомости и вздохнула.

— Годовой уговор не оплачен с весны.

— И что теперь? — Сеня уже держал перо наготове, ему очень хотелось кого-нибудь спасти.

— Теперь они идут в общий черед. Общий черед это когда освободится исполнитель после уговорных заявок, а уговорных у меня на доске шесть.

— То есть волк ест овец, потому что они не заплатили за подписку.

— То есть волк ест овец, потому что они не заплатили за подписку, — согласилась я. — Пиши: принято в общий черед, ожидаемое время вылета к утру, при изменении уведомим.

— Уля, это жестоко.

— Это ведомость. Жестокой она станет в мае, когда уговор не оплатят все, потому что зачем платить, если и так прилетают. И тогда управу закроют, а волк будет есть овец круглый год.

Я все-таки написала внизу заявки: «при первом освободившемся вне очереди, под мою подпись». Захар это увидит в понедельник и будет прав.

В час ночи пришла заявка на похищение.

Я даже обрадовалась, честное слово. Похищения самый простой наряд из всех, что у нас бывают. Их заказывают заранее, за две недели, с задатком, и почти всегда это свадебный обычай: невесту забирают с крыльца, три круга над селом, посадка у жениховых ворот, песни, выкуп, все довольны. Дракон при этом работает вежливее почтового возчика.

Но заявка была не такая.

— «Копылов Влас Гордеевич, купец второй гильдии, — читал Сеня. — Прошу забрать княжну Ольховскую с гульбища во вторник до полуночи, доставить в мою усадьбу, оплата после».

— Отказ.

— Почему? Он же оплатит.

— Он не оплатит. Он второй раз пробует. И у него в графе согласия прочерк.

— Какого согласия?

— Согласия княжны. — Я подвинула ему бланк. — Вот эта клеточка. Без нее это не похищение, а увоз, а за увоз управу закроют, дракона сведут, а меня посадят. В таком порядке.

Сеня взял перо и вывел в отказе так старательно, что высунул язык.

— А если бы она согласилась?

— Тогда три круга над селом и посадка у ворот.

К двум часам у меня было девять вылетов из тринадцати, и я начала верить, что ночь пройдет по-человечески.

Тут в дверь вошел Захар Мятлев.

Захар у нас нормировщик. Это значит, что он ходит по управе со своей склянкой, той самой, на четверть часа, и следит, чтобы никто не держал камень дольше положенного. Он ходит бесшумно, встает за спиной, и когда переворачивает склянку, слышно, как сыпется песок. Я его за пять лет так и не научилась не замечать.

— Пестова, — сказал он вместо здравствуйте. — Черные Гати.

— Что Черные Гати?

— Горит.

Я уже разворачивала книгу.

Черные Гати это сорок дворов, поставленных на болоте, и болото под ними за лето высохло до костей. Если займется торф, гореть будет до зимы, и не сверху, а внизу, под ногами, и потушить это можно только в первые часы, пока огонь не ушел вглубь.

— Кто свободен? — Я вела пальцем по доске и уже видела ответ. — Копоть на Опалихе. Гуж на Заречье. Рябая в отстое. Тычка в отстое, у него крыло. Седьмой снят до среды.

— Пестова.

— Я вижу, Захар. Я умею читать доску, я по ней пять лет живу.

Свободен был один. Одиннадцатый.

В реестре он числится под номером одиннадцать, кличка Кривой, потому что заходит на посадку боком, будто ему лень довернуть. Возраст в карточке не проставлен, там написано «в реестре с постройки управы», а управе восемьдесят три года. Условия исполнителя: прочерк. Ни одного каприза. За все годы ни разу ничего не попросил.

И исполнительность у него один наряд из пяти.

— Он не возьмет, — сказал Захар. — Он вчера не взял, позавчера не взял, и днем не взял. Днем ему читали три раза.

— Днем читал Феофан.

— И что?

— Ничего, — сказала я. — Просто днем читал Феофан.

Я положила ладонь на одиннадцатый камень и открыла его.

Камень у него холодный. У всех драконов камень теплеет заранее, как будто они уже идут навстречу голосу, а этот всегда холодный, и первые секунды кажется, что на том конце пусто. Потом становится слышно дыхание. Не рев, не гул, просто ровный длинный вдох, как у большого зверя, который лежит и не собирается вставать.

— Одиннадцатый, — сказала я. — Пестова, ночная управа. Наряд.

Дыхание не изменилось.

— Черные Гати, торфяной пожар, сорок дворов на болоте. Огонь идет вглубь. Надо снять верх и пробить полосу от околицы до старой канавы, вода в канаве есть. Людей выводят по гати на восток, туда не бить.

Я подождала. Захар за спиной перевернул склянку. Сеня перестал дышать, я слышала, как он не дышит.

— Возьмешь?

Тишина. Одна долгая, две.

И тогда я сделала то, за что мне уже трижды писали замечание в личное дело.

— Слушай, там сегодня старуха на печи одна осталась, ее сын на ярмарке в Пожне, вернется утром и увидит головешки. Я не могу ему это утром сказать. Я сегодня уже возмещала три кринки молока, у меня на большее нет сил.

Дыхание сбилось.

— Принял, — сказал Одиннадцатый.

Голос у него был как у человека, который очень давно молчал и не уверен, что все еще умеет.

Он снялся так, что тряхнуло раму. Я успела увидеть в окне длинную тень, которая прошла над крышей управы низко, ниже, чем положено, и ушла на север, к Гатям, боком, конечно же боком.

— Он взял, — сказал Сеня.

— Он взял.

— Вы ему про старуху сказали. Этого не было в наряде.

— Не было.

— А так можно?

— Нет, — сказал Захар и поставил склянку на стол донышком вниз, аккуратно, как ставят точку. — Так нельзя. Посторонние слова в перекличке. Пестова, это третий раз при мне.

Одиннадцатый работал на Гатях два с половиной часа.

За это время я приняла еще четыре заявки, отправила Копоть на Опалиху вторым заходом, потому что кабаны вернулись, и выписала Гужу двойное чтение, потому что он опять притворился, что не расслышал. К пяти утра у меня было двенадцать вылетов, а тринадцатым в книге стоял он.

Он вышел на связь сам. Драконы так не делают, драконы ждут переклички.

— Полоса пробита, — сказал он. — До канавы. Верх снят. Восток не тронут.

— Дворы?

— Целы. Сорок.

Я закрыла наряд, поставила подпись и вписала в графу расхода прочерк. Прочерк в графе расхода это чистая ночь. Ни сгоревшего лишнего, ни попорченного, ни спорного. За пять лет я такое видела нечасто.

— Одиннадцатый, наряд закрыт. Спасибо. Возвращайся, ты отработал.

— Старуха, — сказал он.

Я замерла с мелом в руке.

— Что?

— Старуха на печи. Сын на ярмарке. Она цела. Я ее видел через окно, она пила чай.

В управе стало очень тихо. Захар стоял в дверях, и склянка у него в руке была уже перевернута, я слышала песок.

— Хорошо, — сказала я. — Спасибо, что сказал.

Камень остыл.

Утром Захар положил передо мной выписку.

Это узкая бумажка, на которой счетная выводит по каждому исполнителю столбик: наряд, дата, диспетчер, отметка. Я такие вижу каждую неделю и обычно читаю по диагонали.

— Одиннадцатый за полгода, — сказал Захар. — Сорок один взятый наряд.

— Много.

— Мало. У Копоти за то же время двести шесть. Ты вниз посмотри, Пестова. На столбик диспетчеров.

Я посмотрела.

Сорок одна строка. Сорок один раз в графе диспетчера стояло одно и то же: Пестова У. И ни одной чужой фамилии за полгода.

— Днем ему читают Феофан, Дуся и Гнедых лично, — сказал Захар. — Он не берет. Ты читаешь, он берет. Это не про пожары, это про норматив. К понедельнику объяснительная, и я подам ее наверх.

Он ушел, а я осталась сидеть с бумажкой.

Смена кончилась в половине седьмого. Я сдала книгу, накрыла камни холстиной, как положено, и одиннадцатый накрыла последним, придавив край, чтобы не сползла.

Закрытый камень не слышит и не говорит. Это первое, что объясняют новенькому, это написано на стене в приемной, это проверяют каждый месяц.

Я спустилась с горы, дошла до своей улицы, открыла калитку.

И всю дорогу, от управы до дома, у меня в ушах ровно и спокойно дышал Одиннадцатый.