Майский том

Ключ от счетной висел на гвозде в кабинете Гнедых, а самой Гнедых в кабинете не было. Она ушла наверх, в реестровую комнату, с Плаховым и его бумагами, и дверь за собой оставила открытой, как оставляют люди, которым нечего прятать от своих.

Я сняла ключ и пошла вниз.

В подвал ведут тридцать две ступени. Я их пять лет не считала, а тут посчитала, потому что голова требовала хоть какого-то счета, а считать было больше нечего. Склянку Захара я забрала с подоконника и держала в кулаке. Сама не знаю зачем. Наверное, без нее мне казалось, что времени нет совсем, а с ней его было ровно полтора часа, и это можно было потрогать.

Тетя Груша не спала. Она сидела за своим столом в пальто поверх рабочей кофты, перед двумя закрытыми камнями, и макала в остывший чай хлеб с маком, мой вчерашний.

– Наряд принят, – сказала она, не оборачиваясь.

– Доброе утро, тетя Груша. Я в счетную.

– Цель обозначена.

Счетная начиналась через три шага от ее стола, за низкой дверью, обитой жестью. Внутри было сухо и пахло мышами и клеем. Полки от пола до потолка, на полках разлетные книги в одинаковых бурых переплетах, на корешках мелом, потом краской, потом опять мелом: год от постройки управы и месяц. Сто двадцать четыре тома за пять лет, это я знала. Сколько их за восемьдесят три года, я не знала и знать не хотела.

Мне нужен был семьдесят восьмой год, май.

Я перевернула склянку и поставила ее на полку, на уровне глаз. Песок пошел.

Семьдесят восьмой стоял на третьей полке снизу, и май был на месте, только переплет у него отстал с одного угла, как будто его часто открывали. Я вытащила том, села прямо на пол, потому что стула в счетной нет, и открыла на середине.

Свой почерк пятилетней давности я узнала не сразу. Он был круглее и старательнее, с хвостиками у «д», как учили в уездной школе, и строки у него лезли вверх, будто им хотелось поскорее кончиться. Четырнадцатое мая, ночная смена, диспетчер Пестова У., второй диспетчер Феофан Рудых.

Наряд двадцать шестой. Гуж. Кривцы, сарай, тушить.

Ниже, моей же рукой, но уже совсем другой, мелкой и косой: «Исполнитель отработал в Выселках. Ошибка подачи. Сгорела поленница Демьяна Лыкова. Люди целы. Расход на смену».

Я помнила эту ночь до запаха. Я перепутала строки в ведомости, прочитала Гужу Выселки вместо Кривцов, дважды, как он любит, и он честно полетел в Выселки и честно потушил там то, что не горело, а потом, раз уж он на месте и ему сказано тушить, нашел поленницу и тушил ее, пока она не превратилась в мокрые угли. Демьян Лыков потом полгода писал в жалобную книгу. Я потом полгода возмещала ему дрова.

Под моей строкой расхода была черта. Под чертой смена закрывалась, и дальше страница должна была быть чистой.

Она не была чистой.

В самом низу, у обреза, карандашом, так мелко, что мне пришлось поднести книгу к лампе, кто-то написал:

«Шесть сорок. Одиннадцатый. Голос есть. Ответил на слова Пестовой. В книгу не заношу, ибо не наряд. А. Л.».

Я прочитала это три раза. На третий раз у меня затекла нога, и я не стала ее разминать.

Шесть сорок. Смена кончается в половине седьмого. Значит, я уже сдала книгу, уже накрыла камни холстиной, все, кроме крайнего, одиннадцатого, который никто не накрывал, потому что он пять лет молчал и считался пустым. Значит, я сидела над книгой и ревела. И кто-то в это время стоял в дверях диспетчерской или за стеной и слышал, как пустой камень мне ответил.

Что он мне ответил, я не знала. Я тогда не слышала ничего, кроме себя.

А. Л. В управе на Пожне не было диспетчера с такими буквами. Феофан Рудых, Дуся Короткова, Гнедых, Захар, я. Сеня теперь. Было еще несколько человек за пять лет, но они ушли быстро, и все были на другие буквы.

Я перелистнула страницу. Пятнадцатое мая. Шестнадцатое. Графа одиннадцатого исполнителя шла через весь месяц пустая, как белая полоса на дороге: ему предлагали, он не брал. Каждый день. Двадцать второе мая, ночная смена, диспетчер Пестова У., наряд девятнадцатый, Одиннадцатый. Принял. Отработал.

Первый взятый наряд за пять лет. На моей смене. Через восемь дней после того, как я сказала в пустой камень пять слов, которых не было ни в одной книге.

Я закрыла май и посмотрела на склянку. Песка наверху осталось меньше половины.

Если он молчал пять лет до меня, значит, до этого он говорил. С кем-то. Я встала, придерживаясь за полку, и пошла вдоль корешков назад, в прошлое. Семьдесят седьмой. Семьдесят пятый. Семьдесят третий.

Графа одиннадцатого в семьдесят третьем году была полной. Не такой полной, как у Копоти, Копоть и тогда брал все, лишь бы ветер был правильный, но полной ровно: наряд, другой, третий, почти каждую ночь. И в столбике диспетчера почти везде стояло одно и то же: Ладыгина А.

Ладыгина. А. Л.

Я вела пальцем вниз по июню, по июлю, по августу. Наряды были обычные, наши: потравы, пожары, раз градовая туча, раз заблудшее стадо. Одиннадцатый брал у Ладыгиной девять из десяти. Иногда в строке расхода рядом с ее подписью стояла птичка красными чернилами, и я не сразу поняла, что это. Потом поняла. Так Гнедых отмечает посторонние слова в перекличке. Сама отмечает, своей рукой, ее красные чернила ни с чем не спутать.

Птичек было много.

Двенадцатое сентября семьдесят третьего года. Наряд сто восемнадцатый. Одиннадцатый. Стылый Свод, пожар на хуторе, выводить людей. Диспетчер Ладыгина А. Принял. Отработал. Расход прочерк.

И дальше, красными чернилами, почерком Гнедых, поперек всей строки:

«Диспетчера Ладыгину А. Т. за посторонние слова в перекличке снять с исполнителя одиннадцать. Замечание третье. П. Г.».

А. Т. Аграфена Тимофеевна.

Наряд сто восемнадцать. Расход прочерк. Возвращайся, ты отработал.

Я стояла посреди счетной с книгой в руках и слышала, как за жестяной дверью тетя Груша размешивает ложкой чай. Ложка ходила по кругу ровно, как маятник, и звякала о стекло на каждом круге.

После двенадцатого сентября графа одиннадцатого пошла пустая. Ему читали другие, по уставу, чисто, без единой птички. Он не брал. Октябрь, ноябрь, зима. Я пролистала до конца тома и поставила его на место, и взяла семьдесят четвертый, и там было то же самое, белая полоса сверху донизу. Пять лет белой полосы. А потом май семьдесят восьмого и девчонка, которая ревела над книгой и думала, что говорит в пустоту.

Он не отказывался. Он ждал.

Не наряда. Наряды ему читали каждый день. Он ждал, когда ему скажут что-нибудь, что не выгорит к полудню.

Я вышла из счетной с двумя томами под мышкой. Выносить разлетные книги из счетной запрещено, это пятая строка на стене в приемной, и я прошла мимо этой строки каждый день пять лет.

Тетя Груша подняла на меня глаза.

– Тетя Груша, – сказала я. – Наряд сто восемнадцать. Стылый Свод, хутор. Это было ваше?

Она смотрела на меня долго. Потом поставила чашку, взяла у меня семьдесят третий том, раскрыла его сама, сразу на нужном месте, как будто держала закладку в пальцах все десять лет, и положила ладонь на красные чернила.

– Наряд сто восемнадцать, – сказала она. – Расход прочерк.

– Я знаю. Что вы ему сказали? Тогда, в перекличку. Что там было, кроме наряда?

Она открыла рот. Я видела, как она ищет. Так ищут в темном погребе нужную банку: рука идет вдоль полки, трогает одно, другое, и все не то. Губы у нее шевельнулись раз, другой.

– Я ему... – сказала тетя Груша своим голосом, обыкновенным, теплым, и я вся подалась к ней. – Я ему тоже...

И остановилась. Лицо у нее стало растерянное, как у человека, который вышел из дома и забыл, куда шел.

– Цель обозначена, – сказала она. – Отработать и вернуться.

– Тетя Груша.

– Отработать и вернуться, – повторила она тише и закрыла книгу.

Я положила руку ей на плечо. Плечо было теплое и твердое под пальто, живое. А слов у нее не осталось. Все, что она когда-то сказала ему лишнего, выгорело из нее, а не из него.

Песок в склянке кончился, пока я поднималась. Я перевернула ее на ходу.

В кабинете у Гнедых было трое. Сама Гнедых за столом, Плахов у окна с папкой, Захар у стены, там же, где стоял на разборе, только без склянки, потому что склянка была у меня. Он посмотрел на мой кулак и ничего не сказал.

Сдать камень у нас значит отдать печатку, плоский голыш с выбитым номером смены, которым заверяют закрытие наряда. Я выложила его на стол. Рядом положила оба тома.

– Это из счетной, – сказала Гнедых, не поднимая головы.

– Из счетной.

– Пятая строка на стене.

– Я знаю пятую строку, Прасковья Ильинична. Посмотрите сентябрь семьдесят третьего. Двенадцатое число.

Она не стала смотреть. Это было хуже, чем если бы она посмотрела.

– Я знаю, что там написано, – сказала она. – Я там писала.

Плахов у окна повернулся. Ему стало интересно, у него это было видно сразу: он чуть наклонял голову, как птица.

– Ладыгина вела его семь лет, – сказала я. – Он брал у нее девять нарядов из десяти. Вы сняли ее с него за посторонние слова, и он замолчал на пять лет. Потом я сказала ему пять слов не по бумаге, и через восемь дней он взял первый наряд. Все сорок один за полгода взяты у меня. Все сорок один с лишними словами, я могу показать по своему листку, у меня каждая перекличка записана. Он не отказывается от нарядов, Прасковья Ильинична. Он отказывается от пустых нарядов. Это не исполнительность. Это вы ее так посчитали.

– Я, – согласилась Гнедых. Она наконец подняла голову. Глаза у нее были красные, а лицо спокойное. – Ты думаешь, я десять лет назад не видела того, что ты видишь сейчас? Видела. Аграфена уже тогда путала наряд с молитвой. Она уже тогда говорила с ним больше, чем со своим мужем. У нее уже тогда в очереди на рынке спрашивали, почему она отвечает формулами. Я сняла ее с него, чтобы у нее хоть что-то осталось. Не успела.

Она помолчала.

– А ты мне сейчас приносишь книгу и говоришь, что я погубила дракона. Может быть, и погубила. Но Аграфену я погубить не дала бы, если бы успела. И тебя не дам.

Мне нечего было ответить. У нее была своя правда, и я ее сейчас держала в руках, красными чернилами, поперек строки.

– Это очень ценно, – сказал Плахов. Он сказал это искренне, я видела. – Правда ценно, Ульяна Гавриловна. Такие наблюдения надо отправлять в реестр отдельной запиской, с выписками. Может быть, при следующем пересмотре устава...

– Следующий пересмотр когда?

– Через три года.

– Его сводят послезавтра.

– Сведение назначено решением реестра, – сказал Плахов мягко, – и эти книги его не отменяют. Они объясняют. Объяснение не отменяет цифру. Я очень сожалею. Я сам не люблю этот обряд.

– Обряд, – повторила я.

– Сведение проводится на дальнем своде. Для Пожни это Стылый Свод, три часа подводой. Исполнитель ставится на свод, ему читают последнюю перекличку, и камень закрывается навсегда. По уставу перекличку сведения читает диспетчер, который вел исполнителя последним. – Он заглянул в папку, хотя, по-моему, знал наизусть. – Это вы. Но вы сняты с ночных, печатка сдана, и, если честно, я не стал бы просить человека делать это самому. Поэтому реестр решил проще.

Захар у стены пошевелился.

– Ящик идет на Стылый Свод с нами, – сказал Плахов. – Общий голос собран из ваших перекличек, так что по уставу все сходится. Наряд на сведение составлен вчера вечером, строки есть все, я проверил каждую отдельно, после вчерашнего проверяю каждую. Послезавтра на рассвете его прочитает ваш голос.

Он закрыл папку.

Я смотрела не на него, а на Захара. Захар смотрел на свою склянку у меня в кулаке. Песок в ней шел ровно, и наверху его оставалось еще много.

– Оставь себе, – сказал Захар. – До послезавтра.