Общий голос

– Наряд четвертый за ночь, – сказала я в камень. – Заречье, свадьба у Мироновых. Просят посветить над двором. Три круга, высоко, тихо, не пугать лошадей.

– Посветить, – повторил Одиннадцатый без всякого выражения.

– Ты дракон, ты умеешь. Дыхнешь коротко в стороне от двора, будет красиво.

– Это работа?

– Это наряд, а наряд это работа. Восемь рублей в казну управы и одна строчка тебе в столбик. Мне сейчас нужна строчка, а не смысл.

Пауза.

– Принял.

Шестая ночь из десяти, и я считала уже во сне.

Арифметика была простая и мерзкая. За полугодие ему предложили сто девяносто пять нарядов, взял он сорок один. Двадцать одна сотая. Чтобы вылезти на треть, ему мало взять двадцать четыре, потому что каждый новый предложенный наряд идет и в верх дроби, и в низ, и низ растет вместе с верхом. Я села со счетной доской и вывела: тридцать шесть. Тридцать шесть нарядов за десять суток, по четыре за ночь, и ни одного отказа.

Поэтому я гоняла его по всякой мелочи, за какую в управе берутся неохотно. Посветить над свадьбой. Разогнать градовую тучу над Опалихой, пока не побило горох. Высушить сено на Гатях, где после торфа земля стояла мокрая. Согнать беркута с овчарни в Малых Ольшанах, потому что беркут вернулся и оказался наглее волка.

Он брал все.

Это было даже стыдно. Существо, которое в песнях уносит княжон и заслоняет крылом полсвода, шестую ночь подряд ходило сушить сено и светить над чужими свадьбами, потому что я так сказала.

– Двадцать девять, – сказала я, закрывая шестую ночь. – Осталось семь.

– Двадцать девять, – повторил он.

– Запомни на завтра: тридцать. И еще запомни, что ты вчера согнал беркута и не тронул овчарню, хотя мог задеть крышу. Это отдельно, это я тебе не как диспетчер.

– Хорошо, – сказал Одиннадцатый.

Захар Мятлев подошел ко мне на третью ночь и молча положил на стол бланк ходатайства.

Я посмотрела на бланк. Потом на него.

– Ты меня пишешь наверх и ты же мне это несешь?

– Одно другому не мешает. – Он сел напротив, чего никогда не делал, и поставил склянку на стол на бок, чтобы не сыпалась. – Ты гоняешь его по мелочам, и ты все равно не успеешь, Пестова. Реестр считает по полугодию. Твои тридцать шесть лягут в новое полугодие, а сведение назначено по старому.

Я положила мел.

– Тогда зачем бланк?

– Затем, что в старом полугодии у него сто пятьдесят четыре отказа. Из них сто девять до полуночи. – Он постучал пальцем по бланку. – В карточке у него есть запись в графе условий. «После полуночи». Кто-то самовольно вписал ее три недели назад, и я две недели искал кто, а потом перестал искать.

Я молчала.

– Если ходатайство утвердят, отказ, поданный вне условий исполнителя, не считается отказом. Он считается неверной подачей. Это моя ошибка как нормировщика, а не его как исполнителя. Сто девять строк уходят из низа дроби.

Я посчитала в уме. Сорок один из восьмидесяти шести. Это почти половина. Это выше порога вдвое.

– Захар, почему?

Он смотрел в свою склянку.

– У меня отец был на подаче в Стылом Своде. Ему дали наряд на тушение, а в наряде забыли строку про ветер. Дракон отработал по бумаге и ушел, огонь развернуло, и в перерасход пошли шесть дворов. Перерасход пишется на подпись, подпись была отцова. – Он поднял склянку и снова поставил. – Он потом три года платил и умер, не доплатив. Я держу норматив не потому, что мне нравится ходить со склянкой. Я держу норматив, потому что в этой управе за чужую недописанную строчку платит человек, и я предпочитаю платить бумагой заранее.

– Прости.

– Не за что. Ты бумагу заполняй. Срок в реестре три дня.

Мы подали ходатайство на седьмые сутки утром.

А вечером на гору поднялась подвода из реестра, и с нее сняли ящик.

Ящик был в холстине, окованный по углам, и несли его вчетвером. Приехал с ним смотритель Ефрем Плахов, человек вежливый, в чистом, из тех, кто говорит «коллеги» и «мы посчитали».

– Общий голос, – сказал он, когда ящик поставили на стол вместо трех гнезд, которые для этого вынули. – Ставим по всем сводам до зимы. Пожня двадцать вторая.

Внутри ящика был камень, но не слуховой. Слуховой камень слушает в обе стороны. Этот только говорил.

– Наряды больше не надо читать голосом, – объяснял Плахов, и было видно, что он объясняет это двадцать второй раз и уже устал радоваться. – Голос собран заранее. Все наряд-формулы, все цели, все села реестра, числа до тысячи. Диспетчер составляет наряд из готовых строк, ящик читает. Один человек ведет двадцать исполнителей вместо трех. Ночную смену сокращаем с восьми до двух.

В диспетчерской стало тихо, как бывает, когда восемь человек одновременно считают, кто из них двое.

– А чей голос? – спросил Сеня.

– Хороший вопрос. – Плахов оживился. – Брали чистые переклички, где нет посторонних слов, чтобы строки резались ровно. По Пожне выбрали одного диспетчера, у которого таких перекличек больше всего за пять лет.

Он открыл заслонку и щелкнул рычагом.

– Наряд, – сказал ящик моим голосом. – Цель обозначена. Отработать и вернуться.

Не похоже на меня. Это была я. Мой голос, моя манера тянуть на «наряд», моя привычка чуть опускать конец строки. Только между словами стояли одинаковые щели, ровно отмеренные, как у человека, которому все равно.

– Первый пробный вылет проведем сегодня, – сказал Плахов и заглянул в бумажку. – В ночную смену. Диспетчер Пестова, вы у нас как раз и есть исходный голос, вам будет любопытно.

Пробу поставили на два часа ночи, наряд на потраву, кабаны, Опалиха, третье поле, дело знакомое всем.

Исполнителя выбрал Плахов, по столбику, не глядя. Кто свободен и у кого меньше всего вылетов за ночь.

Одиннадцатый.

Я сказала, что готова провести перекличку сама. Плахов улыбнулся и объяснил, что при работе Общего голоса слуховой камень исполнителя глушится, потому что два голоса на одном канале это путаница, а путаница это перерасход. Правило разумное. Я сама бы его написала.

Холстину на одиннадцатое гнездо он положил лично.

Ящик щелкнул и заговорил.

– Наряд. Опалиха. Третье поле. Кабаны. Напугать.

Пауза. Ровная, отмеренная щель.

– Не.

И тишина.

В склеенных строках «не жечь» режется на две части, потому что «не» служит еще в двенадцати формулах, а «жечь» стоит отдельной строкой в наряде на выжигание стерни. Плахов потом объяснял это очень спокойно и очень подробно, и я даже поняла.

Ящик щелкнул и пошел дальше по списку.

– Цель обозначена. Отработать и вернуться.

Я стояла у окна и видела, как снялась с карниза длинная тень.

– Верните мне камень.

– Ульяна Гавриловна, канал занят, – сказал Плахов.

– В наряде оборвано отрицание. Он услышал «напугать» и «не», и он полетит переспрашивать, а переспросить ему некуда, потому что канал глухой. Он будет держать наряд, а держать он умеет только то, что сказано. Верните камень.

– Проба идет двенадцать минут, потом разбор.

Я сдернула холстину и открыла одиннадцатый камень руками.

Он был мертвый. Не холодный, как всегда, а именно мертвый, как булыжник с дороги. Я говорила в него две минуты. Я звала его по кличке, по номеру, я читала ему наряд заново целиком, я сказала все лишние слова, какие у меня были.

Он меня не слышал. Он летел на мой голос, который его не слышал в ответ.

Огонь на третьем поле мы увидели с горы через восемь минут.

Кабаны ушли сразу, кабаны не дураки. Дальше горела стерня, потом межа, потом молодой сосняк за межой, который сажали шесть лет назад всей волостью, потому что после старой вырубки склон поплыл. Сосняк выгорел на двенадцать десятин. С межи огонь взял уговорную сторожку, где хранились ведомости за три года и где, слава небу, никого не было, потому что сторож ушел догуливать свадьбу к Мироновым, ту самую, над которой Одиннадцатый неделю назад светил три круга.

Людей не тронуло. Скотину успели выгнать. Пожарная слобода Пожни поднялась в четверть часа, и к рассвету огонь встал.

Он вернулся сам, до всякой переклички, сел на карниз и не уходил. Ящик к тому времени отключили, и камень ожил.

– Я сжег, – сказал Одиннадцатый.

– Я знаю.

– В наряде было «не».

– Я знаю. Это не твое.

– Скажи, что было. Я не удержу это до полудня, оно уже уходит. Скажи, чтобы осталось правильно.

Я вытерла лицо рукавом и стала диктовать ему ровно, как наряд, потому что наряды у него держатся лучше всего.

– Пятнадцатое число. Пробный вылет Общего голоса. Наряд подан неверно, отрицание оборвано на середине. Исполнитель отработал по бумаге. Перерасход двенадцать десятин сосняка и сторожка. Люди целы. Скот цел. Вина исполнителя ноль.

– Ноль, – повторил он.

– Ноль, Одиннадцатый. Запомни это в таком виде.

Разбор был в шесть утра, и он был честный.

Плахов не юлил, он записал в акт, что строка «не жечь» разрезана составителем и что по всем двадцати двум сводам ее переберут. Гнедых не поднимала головы дольше обычного. Захар стоял у стены со склянкой в кулаке.

А потом дошли до последней графы, и в ней все встало на свои места, потому что устав написан хорошо и работает всегда.

Перерасход пишется на подпись смены.

Голос был склеенный, ящик казенный, ошибка составителя, но наряд шел в смену, а смену вела я, и в книге под ним стояло: Пестова У.

– Двенадцать десятин и строение, – сказала Гнедых. – Считать будут по волостной цене, это не одна твоя годовая. С ночных снимаю сегодня. Камень сдать до восьми.

– Ильинична.

– Ульяна, я тебя держала, сколько могла. У тебя четыре замечания за посторонние слова, у тебя самовольная запись в чужой карточке, а теперь у тебя перерасход. – Она наконец подняла голову, и я увидела, что она не спала тоже. – Ходатайство твое я подписала. Реестр его отклонил час назад: при открытом перерасходе изменения в карточку исполнителя не вносятся. Одиннадцатого сводят послезавтра.

В диспетчерской я осталась одна.

Восемь утра еще не наступило. По уставу до сдачи камня диспетчер имеет право на закрывающую перекличку, чтобы передать исполнителя другому.

Я открыла камень в последний раз.

– Одиннадцатый. Пестова. Смену я сдаю. Тебя примет Феофан, он читает сухо, но он не злой. Держись за наряды, они у тебя ложатся крепко.

Дыхание. Вдох, выдох.

– Прости, я новенькая, – сказал Одиннадцатый. – Я научусь.

Я не сразу поняла, что он сказал.

Я сидела и смотрела на камень, и в голове у меня было пусто и очень громко.

Пять лет назад, в мае, я вышла на свою первую ночь. Мне было двадцать три, и в первую же смену я перепутала строки и отправила дракона на соседнее село. Сгорела поленница, никто не пострадал, а я после смены осталась в пустой диспетчерской и ревела над книгой. И одно гнездо стояло открытым, крайнее, одиннадцатое, потому что никто его не закрывал: с этого номера пять лет не приходило ответа, и все считали камень пустым.

Я тогда сказала в него вслух, в темноту, в пустой, как я думала, камень, ровно эти пять слов.

Их не было ни в одном наряде. Их не было ни в одной книге. Их никто не записывал, потому что записывают только наряды.

Значит, он держал их пять лет.

Значит, все, чему нас учат на приемном испытании, стоит ровно наоборот. Наряды у драконов выгорают за сутки. А то, что человек говорит не по бумаге, остается насовсем, и вся управа на Пожне восемьдесят три года кормит их пеплом и удивляется, почему они капризные.

Сведение назначено по цифрам отказов. Отказы посчитаны по нарядам. А наряды, оказывается, не то, чем он живет.

Я посмотрела на склянку Захара, забытую на подоконнике.

До восьми оставалось полтора часа. Разлетные книги за пять лет лежат в счетной, в подвале, через стену от тети Груши, и их там сто двадцать четыре тома.

Мне нужен был один: майский, пятилетней давности.