Отказ в срок

Я положил Матвеево клеймо на аналой, рядом с книгой, чтоб Скопа видел, и не выпустил из пальцев.

– Не положу, – сказал я. – А ты слушай, Прокоп. Ты сказал, что впишешь старуху с мальцом и убавишь до нуля прежде, чем я до тебя дойду. Может, и так. Я до тебя и не пойду. Мне не ты нужен. Мне книга.

Он стоял в дверях горницы со свечой, и лицо у него было спокойное, а рука уже тянулась к аналою, к раскрытым листам. Я понял, что он сделает, за миг до того, как он это сделал, потому что он делал это тридцать лет и рука шла сама. Он дошел до книги, нашел строку, я не видел какую, и вдавил большой палец.

У меня за спиной охнула Мирона.

Я обернулся. Она стояла, схватившись за грудь, и с лица у нее сходила краска, а на голом запястье, там, где вены, проступало серое, ровное, с четким краем. Он вписал ее и тут же убавлял, на глазах, как убавлял мне, только не вверх, а вниз.

– Это чтоб ты поверил, что я не шучу, – сказал Скопа ровно. – У нее было много. У людей всегда много, они не считают. Я убавляю. Клади клеймо, и остановлюсь. Ну?

Вот тут время для меня встало, как встает вода перед плотиной.

Я мог броситься на него. Пять шагов. Он бы за эти пять шагов убавил Мирону до нуля, он сам сказал, и я ему верил, он не хвастал, он считал. Я мог положить клеймо и сдаться, и он бы остановился, и Мирона бы жила, и я бы сел в кресло, и все пошло бы по кругу, тому самому, от которого я бежал из Мытного Брода.

А мог сделать то, зачем пришел. Только быстро.

Я не помню, как оказался в кресле. Помню, что сел, и что правую руку сунул в кожаный нарукавник на подлокотнике, в ту прорезь, стертую Матвеевой рукой за тридцать лет, и что она легла туда, как своя. Помню, что клеймо было в кулаке. И помню, что крикнул, и голос был не мой:

– Убавляй меня, Прокоп! Не ее, меня! Я сам себя весь тебе отдам, до донышка, только гляди, во что!

И приложил клеймо к первой строке.

Дальше пошло то, чего я до конца дней не расскажу словами, потому что слов на это нет ни в этом мире, ни в моем.

Через нарукавник, через мою руку, через клеймо в кулаке я вдруг ощутил весь корень разом. Две тысячи чужих сроков, гудящих в столпе, в медных жилах, в земле, по всему уезду. Я ощутил их, как чувствуешь на ощупь неисправную проводку, где холодно, где греется, где вот-вот замкнет. Это было как влезть разом во все квартиры на свете и потрогать каждый холодильник, каждый чайник, каждую лампу, и в каждой услышать, здорова она или врет. Мосты держали на себе телеги и людей на телегах. Заслоны стояли над зыбками. Кровяные нити лежали на живых запястьях, и я чувствовал сквозь них чужой пульс. И над всем этим висела чужая ложь, свежая набивка поверх старой, дата ближе, чем правда, у каждой третьей строки.

И я стал чинить. Строку за строкой.

Первой я взял мост через Мытню у Соляного Яма, потому что мост это люди на мосту. Приложил клеймо, повел по строке, назвал честный срок, тот, что в камне и в железе, долгий. Клеймо потеплело, строка налилась светом, подрезка Скопы под ней померкла. И меня качнуло, крепче, чем от водокачки, потому что мост большой.

Вторым заслоны. Все разом, столбцом, как они и стояли. Плесо, и не только Плесо, весь уезд, дюжины дюжин. Я прикладывал клеймо и называл им их настоящий век, и они загорались, ряд за рядом, и где-то за три, за пять дней езды от меня в мертвых селах теплели решетки, а люди спали и не знали.

– Ты сдурел, – сказал Скопа, и голос у него первый раз дрогнул. Он отпустил запястье Мироны, забыл про нее, шагнул ко мне и вцепился в книгу с другого края, ища мою строку. – Ты себя жжешь. Тебя не хватит и на половину. Я тебе, дураку, кресло на блюде нес, а ты его в костер.

Он нашел мою строку и вдавил палец, и меня повело вниз с двух сторон разом. Я вливал себя в книгу через клеймо, и он выливал меня из книги через палец, и я на миг увидел свою руку в нарукавнике. Годы на ней таяли, как таял иней на морозилке Нины Петровны, когда я включал ее после разморозки. Девять лет. Восемь. Я не поручался медленно. Я лил.

– Ждан! – крикнул я. – Отними у него руку! Читать не надо, надо руку отнять!

Кривец не читал знаков. Но руку отнять Кривец умел, как умеет всякий, кто двадцать лет носил тяжелые связки ключей и таскал доски с объявлениями. Он навалился на Скопу всем телом, оторвал его от аналоя, и они повалились на пол между столпом и стеной, и я услышал, как Скопа хрипло, без стыда, зовет стражу, а стража спит в другом конце избы и не слышит через две стены.

Они возились на полу в тесноте, двое немолодых мужиков, и это была не драка из песни, а тяжелая, сопящая, некрасивая возня, в какой берет не удаль, а вес да упрямство. Скопа рвался к аналою, тянул руку, и раз почти дотянулся, и Кривец поймал эту руку и заломил назад, к лопаткам, и держал, навалившись, и хрипел Скопе в затылок:

– Лежи. Лежи, Прокоп. Я тебе двадцать лет доносил. Дай хоть раз подержать тебя, а не бумагу.

Как только палец Скопы сорвался с книги, меня перестало лить вниз. Осталось одно направление. Мое.

И я лил дальше.

– Филька! – Я не оборачивался, у меня уже не было на это силы, я смотрел в книгу. – Листай! Мне до дальних страниц не дотянуться, руку не выну, держи листы, переворачивай, я скажу когда!

Филька был рядом мгновенно. Он не спрашивал зачем. Он встал у аналоя и переворачивал жестяные листы под мою руку, придерживал, разглаживал, и вел пальцем по строкам, считая их вслух, тихо, ровно, чтоб я не терял места. Тот самый мальчишка, что в двенадцатый день продал сорок восьмой номерок дважды. Теперь он держал счет всему уезду и не сбивался.

А потом рядом с Филькой встала Мирона.

Ее качало, лицо было серое, на запястье темнело новое пятно, которого утром не было, но она встала к аналою, как вставала каждое утро к своей корзине у мясных рядов, потому что читать чужие сроки было единственное, что она умела хорошо, и единственное, чем могла сейчас подсобить.

– Я вперед погляжу, – сказала она, водя ногтем по листам, которых Филька еще не перевернул. – Я эти знаки полжизни читаю, они те же, что на бирках, только тесней. Слушай меня, мастер. Не подряд бери. Подряд не успеешь. Бери, где люди. Я буду говорить, где люди, а где горшки.

И она стала говорить. Заслон. Нить. Водокачка. Мор-заслон, детский, гляди, детский. А это светляк, брось его, светляк потерпит. А это замок амбарный, брось. Мост. Нить, нить, нить, тут целая порубка.

Мы работали втроем, как работает бригада на аварии, когда воду уже перекрыли и надо успеть, покуда не залило соседей снизу. Мирона читала и отсеивала. Филька листал и держал место. Я прикладывал клеймо и лил себя в те строки, за которыми стояли живые, и пропускал те, за которыми стояла утварь. Это был выбор, которого я себе не прощу. Другого у меня не было. Меня было мало, а их две тысячи.

– Кровяные нити, Слав, – говорил Филька. – Столбец. Двадцать две. Порубки. Тереха тут.

– Читай мне их по одной.

Он читал, я прикладывал клеймо и называл им долгий век, и нить Терехи, ту, что убили в этой книге, я вписал заново честной, хоть Терехи уже и нет, чтоб хоть его артель больше не хоронила по недосмотру. И где-то за ольшаником в Мытном Броде на семи мужиках потеплели узелки, а они спали.

Годы на моей руке кончились.

Я это увидел ясно, потому что нижняя строка, та, где годы, стала пуста, а осталась только средняя, месяцы, и она таяла. Семь месяцев. Пять. Комната поплыла, свечи растянулись в нити. В ушах загудело, как гудел столп, я стал с ним одно, и это было почти хорошо, и это было хуже всего, потому что так, наверно, и начинал уходить Матвей, когда ему стало почти хорошо.

– Слав, хватит! – Голос Фильки прорвался откуда-то издалека. – Слав, ты серый весь! Хватит, тут еще полкниги, ты не успеешь, брось!

– Сколько осталось строк, – сказал я, и губы плохо слушались.

– Много! Слав, много, ты не дотянешь!

– Сколько.

Он всхлипнул и посчитал, потому что я велел, а мне он не умел не подчиниться.

– Шесть сотен с лишком, – сказал он. – Слав, шесть сотен, а на тебе месяцы. Ты не дойдешь. Тебя на них не хватит.

Скопа под Кривцом захрипел, и я расслышал в этом хрипе смех.

– Слышал, мастер? – просипел он с пола. – Я тебе то же самое говорил, бесплатно. Тебя не хватит. Так всегда с вашим братом. Матвей тоже думал, что разом всех спасет, и тоже не хватило, и он сел ко мне капать по капле, лишь бы не разом, лишь бы дотянуть. И ты сядешь. Брось клеймо, и я тебе месяцы твои верну, у меня в книге еще есть чем, брось, покуда жив.

Он дернулся под Кривцом и затих, а потом заговорил тише, и в голосе у него первый раз не было описи.

– Ты думаешь, я корень доить сел от жадности, – просипел он. – Я его сел доить, когда Матвей стал уходить, а нового мастера не было. Я держал уезд один, без мастера, два года, на подрезке да на скупленных годах, и удержал, и ни один мост не упал, слышишь, ни один. Я резал светляки, чтоб стоял мост. Приди ты на год позже, держать было бы нечего. Я тебе не яму рыл, дурак. Я тебе уезд сберег, чтоб было чего чинить. А ты его в одну ночь палишь вместе с собой.

Месяцы стали неделями.

Я смотрел на пустую строку годов, на тающую строку недель, на шесть сотен непочиненных чужих жизней впереди, и первый раз за всю эту ночь не знал, что делать. Потому что Скопа был прав. Меня не хватало. Я сосчитал это еще в темноте, у книги, и знал, что не хватит, и все равно сел, понадеявшись неизвестно на что, как надеется всякий мастер, что дотянет на честном слове там, где не хватает железа.

А железа не хватало.

Я думал, что испугаюсь. Я не испугался. Я сорок дней жил с этой рукой и с этим счетом и давно свыкся, что кончусь раньше срока. Испугаться можно того, чего не ждал. А это я ждал.

– Прокоп, – сказал я, и голос шел уже не изо рта, а из груди. – Ты все верно считаешь. Меня не хватит. Ты одного не считаешь, потому что такое в книгу не впишешь. Я не один пришел.

Я сказал это назло ему, из последнего, как говорят обреченные. Но, сказав, вдруг увидел за почти закрытыми глазами не эту палату, а свои ворота в Мытном Броде. Доску отзывов. Очередь. Три сотни человек, которые вернутся ко мне через сорок дней. Круг. Тот самый, от которого я бежал. Три сотни человек, у каждого свой малый век, и никто из них не считал его никогда, потому что у людей срока нет, покуда они его не отдадут.

И я впервые подумал не о том, сколько с меня можно взять, а о том, сколько можно было бы собрать. Но подумал поздно, на самом дне, когда собирать было некому и нечем, а недели на руке уже становились днями.

– Мирона, – сказал я, не оборачиваясь, из последних. – Ты живая?

– Живая, – отозвалась она хрипло из угла. – Убавил, да не до дна, Кривец вовремя сшиб.

– Тогда слушай меня оба. Ты и Ждан. Если я сейчас упаду, а я упаду, вы клеймо у меня из руки не вынимайте. Слышите. Клеймо в моей руке. Пока клеймо в руке мастера, работа держится. Не вынимайте, что бы со мной ни было. А книгу...

Я не договорил. Недели на руке стали днями, комната перевернулась, столп загудел мне прямо в череп, и последнее, что я успел, это прижать клеймо к строке, которую Филька мне подсунул, и услышать, как он кричит мое имя откуда-то с самого дна колодца, куда я падал.