Заводской брак

Дорога из Мытного Брода шла вдоль реки, и первые две версты я думал только о своих ногах.

Кроссовки я берег сорок дней. Менял на лапти для грязной работы и снова надевал, когда шел к голове или к Мироне, и все равно правый уже просил каши. Мешок оттягивал плечо, сундучок Матвея оттягивал руку, и я перекладывал его из ладони в ладонь через каждую сотню шагов. В сундучке лежало железо, а железо в дороге тяжелее совести.

Я считал. Это у меня теперь вместо молитвы.

Двенадцать дней до того, как встанет водокачка. Три дня на телеге до Соляного Яма, если верить Кривцу, а пешком выходило пять, и это если не разольется брод у Ольховки. Туда дойти, там разобраться, а назад уже никак. Значит, бежать назад и чинить водокачку заново нельзя. Это тот же самый круг, только с большими цифрами и с людьми в конце.

Я шел и еще не знал, что буду делать в Соляном Яму. Я знал одно. Там ставят даты, и мне надо увидеть, кто их ставит.

Филька догнал меня у ольшаника.

Он бежал без шапки, с холщовой сумкой на боку, и в сумке гремело.

– Слав, – сказал он, задыхаясь. – Слав, я с тобой.

– Ты остаешься. Ты бирки не разнес.

– Разнес. Всю ночь бегал. Аксинья дальние берет на себя, а Пров у ворот сидит и людям объясняет. Я все сделал, Слав, вот честно.

Он держался за бок и смотрел снизу вверх, и я понял, что прогнать его сейчас будет хуже, чем взять.

– Что в сумке?

– Журнал, – сказал он. – И уголь. И хлеб.

– Журнал зачем?

– А как я без журнала. – Он поглядел на меня, как на дурачка. – Ты чинить будешь и в дороге, я тебя знаю. Надо писать.

Тут он был прав, и мы оба это поняли, как понимали уже дважды.

Мирона ждала нас там, где дорога отходила от последних дворов. Она сидела на меже, на своей перевернутой корзине, которую притащила с рынка, и грызла сушеную репу. Рядом лежал узелок.

– Долго, – сказала она. – Я думала, ты к рассвету выйдешь.

– Ты откуда знала, что я выйду?

– А куда тебе деваться, – сказала Мирона и встала. – Ты спросил меня, кто ставит дату. Я двадцать лет тут сижу и читаю бирки за копейку, и мне самой охота посмотреть, кто их набивает. Я старая. Мне терять нечего, кроме корзины, а корзину я взяла с собой.

Так нас стало трое.

Первый день дороги я запомнил плохо. Грязь, тополя, река справа, бурая и медленная. Один раз навстречу прошел обоз с солью, возчики сидели наверху и смотрели на нас сверху, а на передней телеге у оси висела бирка, и Мирона проводила ее взглядом, как кошка воробья.

– Читаешь на ходу? – спросил я.

– Привычка, – сказала она. – На той оси сроку год. А ось новая. Год назад ставлена.

– И что.

– Ничего пока, – сказала она. – Смотрю.

К сумеркам мы дошли до постоялого двора у Гнилого мостка. Двор был бедный, изба да навес, но там был очаг, и там были люди, а где люди, там Мироне работа.

Она села у огня, разложила на коленях тряпицу, и к ней потянулись. Возчики, баба с корзиной яиц, два мужика с бочонком. Несли бирки. Мирона щурилась, водила ногтем по цифрам и говорила негромко, кому сколько осталось, и брала за это по копейке, а с бабы взяла яйцом.

Я сидел рядом и грелся и сначала не слушал. Потом стал слушать.

– Замочная, – говорила Мирона. – Тебе до Спожинок.

– Как до Спожинок, – сказал мужик. – Я ее позапрошлой осенью брал. Мне сулили пять лет.

– А стоит до Спожинок, – сказала Мирона и повернула бирку к огню. – Гляди сам, коли грамотный.

Мужик грамотным не был. Он смотрел на бирку, как на воду, и на лице у него было то самое выражение, которое я видел на каждом втором выезде дома, когда человеку говоришь про компрессор, а он слышит про деньги.

Я протянул руку.

– Дай гляну.

Замочная чара это плоская коробочка, ее в скобу врезают. Бирка на ней была жестяная, как у всех, с двумя строками. Верхняя строка стояла ровно. А нижнюю, ту, где число, кто-то бил поверх старой. Я это уже видел один раз, в первый свой день, на камне Лушки, и тогда решил, что штамповка кривая.

Теперь я поднес бирку к самому огню и наклонил.

Под верхней датой, той, что до Спожинок, проступала стертая. Ее сбили, зачистили и набили новую поверх, но металл помнит. Стертая дата стояла дальше. Много дальше. На глаз лет на пять от того дня, когда мужик купил замок.

– Кто тебе бирку последний раз трогал? – спросил я.

Мужик подумал.

– Правщик, – сказал он. – О прошлой весне ходил правщик от Палаты, по дворам. Сказал, талоны поистерлись, надо поновить, а то не разберешь. Копейку взял за поновление. У всех новил.

– И у тебя дату поновил.

– Ну да. Так она же и была, дата. Он только четче набил.

– Он не четче набил, – сказал я. – Он ее укоротил.

За очагом стало тихо. Не совсем, изба гудела своим, но у нашего огня стихло.

Я держал в руках доказательство того, о чем меня двенадцать дней никто не предупредил, потому что никто, кроме мертвого Матвея, этого не знал или не смел сказать. Замок у мужика был здоров. Он проработал бы еще пять лет. Но кто-то пришел, взял копейку и переписал ему смерть на четыре года ближе, и мужик сам ему за это заплатил и поблагодарил.

– Дай коробочку, – сказал я. – Открою, посмотрю нутро. За погляд денег не беру.

Я вскрыл шов пассатижами Матвея, теми, с оплавленной изоляцией. Внутри была та же кухня, что и везде. Костяной сердечник, волос, бусина, роговый прижим. И все было целое. Волос лег виток к витку, ни потертости, ни ссохшейся кожи, бусина чистая. Механизм был как новый, потому что он и был почти новый.

Тут не было чего чинить. Тут нечему было изнашиваться. Эта чара не собиралась отказывать. Ее собирались отключить.

Я свел половинки. И в первый раз за сорок дней ничего у меня под кожей не кольнуло, потому что я ничего не починил. Чинить было нечего.

– Так что же, – сказал мужик медленно. – Она не сломается?

– Не сломается, – сказал я. – Она станет по сроку, который тебе набили. В том году под Спожинки. Просто перестанет, целая. А ты будешь думать, что износилась, и пойдешь в Палату за новой.

Мужик посидел, потом достал из-за пазухи ту самую копейку, которую держал для Мироны, и положил на край очага, будто расплачивался за что-то, чего не заказывал.

– А поправить назад можно? – спросил он тихо. – Дату.

Вот на этом вопросе у меня и заскребло.

Потому что назад я ее поправить не мог. Набить я умею что угодно, у меня и клейма нет, и права нет, а главное, набитая мной дата будет держать эту чару сорок дней, как держит все, к чему я прикасаюсь. Сорок дней, а потом отказ. Я мог поставить мужику честную бирку и сказать правду, до какого дня верить. Но честная бирка от моей руки жила сорок дней. А лживая бирка от Палаты жила до Спожинок.

Ложь у них держалась дольше правды. И вот это было самое поганое во всем этом мире, и я сидел у чужого очага и это переваривал.

– Назад не могу, – сказал я честно. – Могу написать тебе на дереве, до какого дня ей на самом деле верить, и повесить рядом. Веры дереву меньше, чем жести, я знаю. Но это правда, а жесть врет.

Я вырезал ему деревянную бирку, как резал в Мытном Броде всю последнюю ночь. Выжег гвоздем: замок, здоров, стоять до такой-то весны. Мужик спрятал ее за пазуху рядом с копейкой и ушел спать, а я остался у огня и смотрел, как оно прогорает.

Дверь стукнула, впустив холод, и с улицы вошел мужик в дегтярной свите, огромный, с руками как оглобли.

– Хозяин, – сказал он от порога, не здороваясь. – Телега встала, версту не доехавши. Ось раскалилась и схватила. Чара сдохла, а мне соль везти.

– До утра постоит, – сказал хозяин. – Утром глянешь.

– До утра ось поведет, и колесо долой.

Я встал.

– Пойдем гляну, – сказал я. – Фонарь есть?

Мужика звали Гаврила. Он возил соль из Соляного Яма вниз по реке, а назад шел порожняком, знал дорогу как свою ладонь и не знал, что делать с осью. Мы дошли до телеги в темноте, я подлез под низ и на ощупь нашел короб чары у ступицы. Он был горячий по-настоящему, не по сроку.

Я вскрыл его при фонаре. Вот тут было что чинить. Волос стерся с одного края, там, где ложился на кромку, ровно как у камня Лушки, только грубее. За годы дороги, тряски и жары он источил себя сам. Это был честный износ, тот, который я узнаю с закрытыми глазами, и я почти обрадовался ему, как родне.

Я сдвинул волос на непотертое место, подложил под прижим кожу и свел короб. Под кожей у меня кольнуло, коротко, привычно, и я уже не смотрел на руку. День, может, два.

Ось остыла на ощупь через минуту. Гаврила потрогал ее, потом потрогал еще раз и посмотрел на меня.

– Сколько с меня, – сказал он.

– Нисколько. Мне по дороге. Тебе куда завтра?

– Вверх, порожняком, в Соляной Ям за солью.

– Возьмешь троих?

Гаврила поглядел на Фильку, на Мирону в дверях, на меня.

– Ось ты мне спас, – сказал он. – Соль подождет полдня. Возьму хоть пятерых. С рассвета едем.

Деревянную бирку я вырезал ему прежде, чем он взялся запрягать. Этой чаре я дал две правды сразу и выжег обе. Что износ подойдет к концу лета, тогда волос двигать снова. И что моя порука слетит с нее на сороковой день от нынешнего, и тогда она станет целая, но мертвая, как замок у того мужика. Гаврила читать не умел, попросил Мирону прочесть вслух и долго кивал, будто ему объясняли не про ось, а про всю его жизнь.

Мирона подсела ближе.

– Теперь понял, зачем я пошла, – сказала она.

– Ты знала про правщиков.

– Я знала, что бирки перебивают, – сказала она. – Я двадцать лет вижу под верхней строкой нижнюю и молчу, потому что скажи я вслух, меня с рынка сгонят в тот же день. Кто мне даст сидеть у мясных рядов и портить Палате торговлю. Я думала, так везде и было всегда. Что срок ставит Палата, кому сколько отмерит, и что это ее право, раз она за чару ручается.

– А теперь?

– А теперь ты приволок из кладовой сундук Порожнего Матвея, – сказала она, – и на обороте бумаги чужие буквы, каких тут не пишут. И я думаю, может, было и не всегда. Может, кто-то один все это завел, и Матвей знал, кто.

Она помолчала, глядя в угли.

– Матвея я видела раз, – сказала она. – Мне тогда девчонкой было. Он ходил по рынку, худой, седой не по годам, и чинил задаром, кому что. Люди его любили и боялись. А потом он пропал. Говорили, забрала Палата, в Соляной Ям, на службу. Больше я его не видела. А через сколько-то лет пошел слух, что Порожний Матвей потратился и вышел. Так у нас говорят про мастеров с сроком. Потратился и вышел.

– Вышел куда.

– Никуда, – сказала Мирона и посмотрела на меня. – Некуда тут выходить, мастер. Это просто такое слово, чтобы не говорить другого.

Я достал бумагу и развернул ее у огня, чтобы еще раз прочесть оборот. Четыре слова химическим карандашом, буквы печатные, чужой рукой, торопливой. Не чини по талону. Смотри, кто ставит дату.

Он писал это следующему. Он знал, что придет следующий, потому что до него был кто-то, и потому что Палата так устроена, что ей всегда нужен новый пришлый. Матвей оставил сундук в городской кладовой, среди невостребованного, где его сорок лет никто не тронул, и написал записку тому, кого еще не было на свете, и угадал, что тот полезет именно сюда, за железом.

Мне стало не по себе так, как не было даже в первый день, у решетки под окном Нины Петровны.

– Слав, – сказал Филька от стены. Он не спал. – А правщик этот, он куда пошел, весной который.

– Спи.

– Нет, ты хозяину скажи. – Филька сел. – Я слышал, как возчики говорили. Правщик тут не весной был. Он вчера был.

Я обернулся к хозяину двора. Тот стоял в дверях с плошкой, немолодой, с бельмом на глазу, и слушал нас давно, я только сейчас заметил.

– Был вчера, – подтвердил хозяин неохотно. – Ночевал вот тут, где ты сидишь. Утром ушел вверх, к Соляному Яму, на своей двуколке. Влас его звать, правщика. Злой мужик, тверезый злее пьяного.

– Он бирки правил у тебя?

– Правил, – сказал хозяин. – И спрашивал.

– Про что спрашивал.

Хозяин переступил с ноги на ногу и посмотрел на мои руки. Я сидел в одной рубахе, рукава были закатаны от огня, и на левом предплечье, с той стороны, где вены, серело пятно с четким краем и с цифрами.

– Про тебя спрашивал, – сказал хозяин. – Не назвал имени. Сказал так. Ежели пойдет пришлый мастер, у которого на руке талон, как у чары, вы его придержите добром или недобром, и пошлите весть, а дьяк в Соляном Яму отблагодарит. Дьяк, говорит, его давно ждет. Прокоп Скопа дьяка звать.

Он поставил плошку на лавку.

– Я весть посылать не стану, – сказал хозяин. – Мне Палата не мать. Но ты, мастер, знай. Тебя там ждут. И правщик впереди тебя на день, а лошадь у него добрая.

Я закатал рукав ниже и застегнул.

Значит, я шел к тайне, а тайна давно шла мне навстречу и знала мое имя раньше, чем я сам понял, что у меня тут есть имя. Меня ждали в Соляном Яму, как ждут заказанную деталь, которая едет с базы и вот-вот придет.