Гарантийные обязательства

Ночевали мы на соляном торгу, под навесом, где днем торгуют, а ночью пусто.

Я рассказал Мироне и Фильке все, как было в избе, ничего не убавив. Про столп с медными жилами, про прикованную книгу, про кресло с кожаным нарукавником, стертым одной рукой. Про то, как Скопа при мне отсыпал мне шесть чужих дней и как я их до сих пор чувствую под кожей, как занозу. Про водокачку, которой семь дней.

Филька слушал, обхватив колени, и первый раз за всю дорогу не перебивал.

– Он тебе врал? – спросил он, когда я кончил.

– В том и беда, что нет, – сказал я. – Он мне все сказал правду. Он режет сроки, потому что мастер один и его на всех не хватает. Он не злодей, Филька. Он голодный паек делит и делит его подло, но паек и вправду голодный. Вот что хуже всего. Была бы это сказка про злого дьяка, я бы знал, что делать.

– А что не сказка, тогда что делать?

Я смотрел на белую землю, светившуюся под луной, как первый снег.

– Кормить, – сказал я. – Не паек делить, а увеличить котел. Он думает, мастер должен сидеть в кресле и отдавать себя корню рукой, потому что так Матвей сидел тридцать лет и истаял. А Матвей истаял оттого, что его посадили без клейма, голой рукой в книгу. У Зотея студеник сорок один год живет и Зотей живет, потому что тот клейменый. Клеймо это не забава. Клеймо это как ручаться, не отдавая себя. Мастер ставит клеймо, а держит корень. Понимаешь? Матвеевым клеймом можно вписать в корень чару, и корень будет держать ее сам, сколько назначено, а с мастера не убудет ни дня.

Мирона, которая молчала, подняла голову.

– И где Матвеево клеймо, – сказала она, хоть уже знала.

– В той избе. В ларе, под замком. Рядом с книгой и рядом с дьяком.

– То есть, чтоб починить всех и себя, тебе надо влезть в ту избу, взять чужое клеймо и как-то одному переспорить корень, который держит вся Палата.

– Примерно так, – сказал я. – Я же говорил, была бы сказка, было бы легче.

Я взял прутик и стал чертить на соляной корке, как чертил бы схему на запотевшем боку холодильника, объясняя хозяйке, отчего он течет.

– Гляди, – сказал я. – Всякая поломка это одно из двух. Либо в машине износ, тогда чинишь железо. Либо машина здорова, а кто-то ее неверно включил, тогда чинить нечего, надо лезть в настройку. Сорок дней я в Мытном Броде правил износ. Камень, прялку, ось. Честные поломки. А тут, в уезде, половина чар не изношена. Их выключили настройкой. Их подрезали в книге. Железо целое, а дата врет.

– Ну, – сказала Мирона.

– А корень и есть настройка на весь уезд разом, – сказал я. – Одна книга, в которой прописано, чему сколько жить. Скопа в ней умеет одно, укорачивать. Давить палец и убавлять. Мне он показал, что умеет и прибавить, а прибавить и убавить это одна печать, туда и обратно. Я же, если сяду с Матвеевым клеймом, смогу иное. Я смогу вписать честно. Каждой чаре ее природный срок, тот, что в железе заложен. Не сорок дней моей руки, а сколько ей на деле стоять. И держать ее будет корень, а не я.

– Две тыщи чар в той книге, – сказала Мирона. – Так дьяк тебе сказал. Ты одну строку поправить хочешь или все две тыщи.

– Все, – сказал я. – Одну поправить это опять паек делить. Мне надо весь уезд разом перевести с ложных дат на честные. Тогда мосты и заслоны, которые Скопа держит впроголодь, станут на свои настоящие годы, и корню полегчает, потому что честной чаре реже нужна порука, чем той, что режут и меняют, режут и меняют. Не пайку урезать. Накормить один раз досыта, чтоб надолго.

– А стоить это будет сколько, – тихо спросила Мирона.

Вот на этом я и запнулся, потому что считать умею и уже посчитал.

– Клеймо снимает с мастера цену починки, – сказал я. – Дальше держит корень. Но кто-то должен корень в тот миг толкнуть. Вписать. Первый раз ручаться за каждую строку. Клеймом это дешевле, чем голой рукой, во сколько раз, не знаю, Матвей не оставил счета. Может, во сто. А может, две тыщи строк разом, пусть и по капле с каждой, сложатся в такое, чего у меня на руке и нет.

– То есть ты не знаешь, хватит ли тебя, – сказала Мирона.

– Не знаю, – сказал я. – Знаю одно. Сидеть в кресле и капать по капле годами, как Матвей, я не стану. Матвей тридцать лет тянул и все одно истаял, и уезд все одно впроголодь. Я лучше разом. Впишу всех начисто, чем смогу, клеймом, а там сколько меня хватит, столько и хватит.

Филька смотрел на меня и мял свои кругляши, и я видел, что он все понял, и то, чего я не сказал, тоже понял. Он молодец, Филька. Он всегда понимал больше, чем я хотел.

Мы посидели молча. Потом на торг, из белой темноты, вышел человек, и я узнал его по походке раньше, чем по лицу.

Ждан Кривец шел к нам через пустой торг, пеший, запыленный, и вид у него был такой, будто он гнал без сна двое суток, что, как выяснилось, так и было.

– Слава, – сказал он и остановился, не дойдя. – Я знал, что вы тут заночуете. Больше негде.

– Ты откуда тут, Ждан.

– Приехал следом. – Он сел на край помоста, тяжело. – Я обязан был приехать. Мне велено.

Вот на этом слове у меня что-то и оборвалось, потому что я понял его раньше, чем он договорил.

– Велено, – повторил я. – Скопа мне в избе сказал, что ты ему доносишь. Я не поверил. Я думал, он врет, чтоб меня с тобой рассорить. Ты же мне свой замок принес. Ты мне сказал, до какого дня своей двери верить.

– И замок принес, и правда сказал, и доносил, – сказал Кривец, не поднимая глаз. – Все разом, Слава. Я поверенный Палаты двадцать лет. Про каждого мастера, что заводится в уезде, я доношу в Соляной Ям, такая моя служба. Я про тебя доносил с первого дня. Про камень, про водокачку, про то, что у тебя талон на руке. Скопа про тебя знает с моих слов больше, чем ты сам про себя знаешь.

Филька вскочил.

– Так это ты его сюда заманил! – закричал он. – Он к тебе как к человеку, а ты!..

– Сядь, – сказал я Фильке, не отрывая глаз от Кривца. – Пусть договорит.

– Я не заманивал, – сказал Кривец. – Я доносил. Это разные вещи, хотя тебе сейчас и все одно. Я двадцать лет доношу, потому что двадцать лет верю в одно. Что чиненая чара под старым талоном убивает людей. Я это в девять лет увидел на берегу, я тебе рассказывал. И когда ты пришел и стал чинить под чужими датами, я в тебе увидел того самого мастера, что чинил наш мост. Хорошего. Честного. И оттого еще более страшного, чем плохой. Я доносил на тебя, Слава, не по злобе. По страху. Как Скопа режет по страху.

Он поднял наконец лицо, и я увидел, что оно у него мокрое, и не от пота.

– А потом ты уехал, – сказал он, – и повесил у ворот бирки со своими датами, честными, и город за три дня привык им верить больше, чем нашей жести. И ко мне пошли люди. И понесли мне мою же весть с изнанки. Что правщик Влас весной у них правил талоны и после этого чары стали мереть. Что в Плесе мор, потому что заслоны свели в один срок. Я двадцать лет доносил про мастеров, которые врут датами. А выходит, врем датами мы. Врет Палата. Я всю дорогу сюда думал одно, Слава. Мой мост. Тот, детский. Он вправду сам ушел под воду от худой починки. Или ему тоже кто-то тогда подрезал срок, чтоб напугать людей и учредить Палату. Я теперь не знаю. И спросить некого, все померли.

Он замолчал. На торгу было очень тихо.

– Я не знаю, что тогда было с мостом, – сказал я честно. – Может, и вправду износ, а может, и подрезали. Ты этого, Ждан, может, никогда не узнаешь, и с этим тебе жить. Но я тебе скажу, что знаю точно. Плесо подрезали. Замок у Гнилого мостка подрезали. Это я видел своими руками. И ты теперь тоже знаешь. Вопрос один. Ты кому теперь служишь. Страху своему или тому, что видел.

Кривец хотел ответить, но не успел.

От коренной избы по торгу шли люди с фонарями. Влас впереди, за ним четверо, при дубинах, у Палаты своя стража. Они шли прямо к нашему навесу, деловито, и я встал, и Филька встал за мной, и Мирона поднялась медленно, опираясь на корзину.

– Дьяк велел, – сказал Влас, подойдя, и голос у него был все такой же ровный, опись да и только. – Старуху и мальца забрать. Они по всей дороге от Мытного Брода языками мели, будто Палата людям сроки режет. Это порча, за это сажают. А тебя, пришлый, дьяк просил не неволить. Ты вольный. Сиди на торгу, думай. Утром придешь в кресло, старуху с мальцом отпустят. Не придешь, будут отвечать за порчу, как положено.

Вот тут все встало на места, и Скопа сделал ровно то, что делает всякий, кто торгуется с мастером. Он взял с меня не деньги. Денег у меня нет. Он взял то, чем я дорожу.

– Меня возьми, – сказал я. – Их отпусти. Я по дороге открывал чары и говорил правду, я и есть ваша порча.

– Тебя дьяк не велел, – сказал Влас. – Тебя дьяк бережет. Ты дорогой товар. А это так, тара.

Филька рванулся, я успел его придержать за плечо, крепко.

– Не дури, – сказал я ему тихо. – С ними иди. Ночь пересидишь. Я вас выну, слышишь? Я всегда вынимаю. Мирона, журнал и сундук не бросай.

Мирона посмотрела на меня своими читающими глазами, из которых за двадцать лет у мясных рядов ничего нельзя было спрятать, и что-то в них было такое, чего я не понял тогда.

– Не садись в кресло, мастер, – сказала она только. – Что хочешь делай. В кресло не садись. Порожний Матвей сел.

Их увели. Мешок с сундуком Мирона отдать не успела или не захотела, и он ушел с ней в избу, и это потом решило многое, но в ту минуту я об этом не думал. Я смотрел, как фонари втягиваются в каменную дверь под вытесанными песочными часами, и считал, чего у меня осталось. Опоры не осталось. Была старуха, был мальчишка, был поверенный, который оказался доносчиком. Было девять лет с лишком чужого и своего срока на руке. И была ночь.

Кривец не ушел с Власом. Он остался сидеть на помосте, ссутулясь, и когда стража скрылась, сказал в землю:

– Он их не тронет до утра. Скопа зря не жесток, он жесток по счету. Ему нужно, чтоб ты сел добром. Битый мастер плохо ручается, это Матвей еще доказал.

– Ждан, – сказал я. – Ты сказал, вопрос кому служить. Я жду.

Он долго молчал. Потом полез за пазуху и достал связку ключей, тяжелую, кованую, и снял с нее один, длинный, с бородкой в две ступени.

– Это от коренной избы, задняя дверь, со стороны варниц, – сказал он и вложил ключ мне в ладонь. – У каждого поверенного такой, чтоб носить донесения ночью, не будя писарей. А это, – он снял второй, поменьше, – от ларя, где казенная мелочь и отобранное. Матвеево клеймо там, я его видел однажды, оно в тряпице лежит в дальнем углу, я тебе покажу где. Ключа от книги у меня нет. Книгу цепью к столпу приковали при мне, а ключ дьяк на шее носит.

Он встал.

– Я двадцать лет служил страху, – сказал Ждан Кривец. – Хватит. Только я тебе, Слава, вот что скажу, чтоб ты не думал, будто я герой. Я иду с тобой не потому, что храбрый. Я иду, потому что мне надо своими глазами глянуть в ту книгу и найти строку про наш мост. Может, там и стоит, что ему срок подрезали. А может, стоит честный износ, и тогда я двадцать лет доносил не зря, а мост просто был старый. Мне надо знать, кто убил мою мать. Мост или Палата. Веди, у нас до рассвета времени.

Мы пошли к варницам в обход торга, держась дровяных штабелей, и соль скрипела под ногами так, что я всякий раз замирал. Пар от варниц стлался низко и белесо, и в нем фонарь был бы виден за версту, поэтому шли без огня, по Кривцовой памяти.

Задняя дверь коренной избы выходила на задворки, к поленницам и к чану с отработанным рассолом. Дверь была низкая, окованная, без окошка. Я нашарил скважину, вставил длинный ключ с двуступенчатой бородкой и повернул.

Ключ пошел. Замок мягко и тяжело подался, как подается хорошо смазанный механизм, и это была первая за ночь вещь, которая сработала так, как я ждал.

За дверью было темно, тепло и пахло воском и старой бумагой. Где-то в глубине, за двумя стенами, ровно и чуть слышно гудело, как гудит будка с проводами в тихом дворе. Я никогда не слышал этого звука в Мытном Броде. Тут, у самого корня, он был.

Гудел столп. Гудел, держа на себе две тысячи чужих сроков, а среди них шесть моих чужих дней и мою водокачку, которой оставалось шесть суток.

Я переступил порог коренной избы во второй раз, теперь своей волей и в темноте, и вспомнил, что сказал мне днем Гаврила про тех, кто входит сюда сам.