Теплый контур

Задвижку номер сорок один Матвей Гурин закрывал сам, потому что машина этого не умела: у машины не было рук.

Он стоял по щиколотку в теплой каше из талого снега и ржавчины на дне камеры, под улицей Прудовой, и наваливался на штурвал всем весом. Штурвал не шел. За восемь лет, что ветку не трогали, шток прикипел к сальнику, и первые полоборота пришлось выбивать кувалдой через деревянную колодку, чтобы не сколоть чугун. Сверху, из люка, падал столб света от прожектора на кабине, и в этом столбе стояло его собственное дыхание, густое, как из чайника.

– Наряд восемь-двенадцать, – сказала в наушнике Лида. Голос у нее был ночной, стертый, как у человека, который читает вслух с экрана и давно не вслушивается. – Отсечка ветки Прудовая, участок от камеры сорок один до конца. Расчет дал зеленый. Подтверждаешь?

– Подтверждаю, – сказал Матвей. – Закрываю.

Штурвал наконец сорвался и пошел. Он считал обороты вслух, как считал их отец и как учили в училище: тридцать два до полного закрытия, на восьмом слышно воду, на двадцатом она затихает. На восьмом действительно услышал. Вода в трубе застонала тонко и обиженно, будто ее пережимали за горло, потом гул опустился ниже, потом стало слышно, как наверху, на холостых, работает дизель их «Урала» и как Санька в кабине притопывает в такт чему-то своему.