Обратка

Дверь третьего барака открылась раньше, чем он успел постучать второй раз.

— Свет, — сказал человек в проеме. — Прожектор гаси. Его от переезда видно.

Матвей вернулся к «Уралу», щелкнул тумблером и постоял в темноте, пока глаза не привыкли. Без прожектора Заречье сразу стало другим: не черные развалины, а поселок. Проступили тропы между бараками, поленница у второго, вешала с бельем, задубевшим до состояния фанеры, детская горка из снега, накатанная до синевы. Все это было аккуратное. Все это кто-то поддерживал.

Человек ждал в дверях, не отходя. Ватник на голое тело, валенки на босу ногу, руки в карманах. Ему было за шестьдесят, и Матвей узнал его на шестом шаге, снизу вверх, по кистям.

— Иннокентий Палыч.

— Гурин, — сказал Дубов. — Заходи, дверь не держи.

В коридоре барака стоял запах вареной картошки, сырого дерева и хлорки. Восемь дверей, четыре с одной стороны, четыре с другой, в дальнем конце окно, заложенное поролоном. Под окном шел регистр из четырех труб, старый, гнутый на месте из того, что было. Матвей снял перчатку и провел по нему ладонью, не думая, как проводил по любому регистру в любом доме последние двадцать лет.

Сорок восемь. Может, пятьдесят. Не выше.

— Обратка, — сказал он.

— Обратка, — согласился Дубов и закрыл дверь на крючок.

Все встало на место так быстро, что Матвею стало обидно за себя. Восемь лет он ходил мимо и списывал недобор на износ. Подачу они не трогали, потому что подача считается: на подаче манометры, на подаче расходомеры, на подаче Расчет держит глаз. А обратка это то, что уже отдало тепло городу и ползет назад в котельную, чтобы нагреться снова. Ее меряют один раз, на входе в котельную, общим числом. Если из нее по дороге забирать, в котельной увидят только, что обратка приходит холоднее и меньше. И спишут на дырявую сеть. Тридцать лет списывали на дырявую сеть.

— Перемычка где?

— Не покажу.

— Иннокентий Палыч, я и так найду. Я по этой сети хожу пешком.

— Найдешь, — согласился Дубов. — Но не с моей руки.

Из третьей двери слева вышла женщина в двух кофтах, посмотрела на Матвея, потом на отца, и не сказала ничего. Лет тридцати, скуластая, с той же посадкой головы, что у Дубова. За ее ногой стоял мальчишка лет семи, в валенках на босу ногу, как у деда, и в шапке. В доме, в шапке.

— Аня, — сказал Дубов. — Все нормально. Уведи.

— Это который?

— Который.

Она смотрела на Матвея еще секунды три, без злобы, изучающе, как смотрят на прибор, который пришел показать плохое число.

— Тим, пошли.

— Мам, там машина.

— Пошли.

Дверь за ними закрылась. Дубов кивнул на свою, первую от входа, и Матвей вошел.

Комната была метров восемнадцати, разгорожена шкафом. Стол, лавка, койка, на стене планшет с чертежом, приколотый четырьмя гвоздями. Под потолком горела лампочка от аккумулятора, вполнакала, желтая. На плите стоял чайник, но плита не топилась. От нее не шло ничего.

— Не топите?

— Дым, — сказал Дубов. — Дым видно. Топим раз в четыре дня, ночью, когда с реки тянет. Готовим на электричестве, у нас три ветряка на крыше второго барака и аккумуляторы с автопогрузчика. Свет только за занавеской, и то не после двенадцати.

Матвей сел на лавку и положил перед собой руки. От них шел пар.

— Сколько вас.

Дубов не ответил. Он открыл верхний ящик стола, достал общую тетрадь в клеенчатой обложке, потертой до белого, и положил на стол, не открывая.

— Сначала ты скажи, зачем пришел.

— В восемь ноль-ноль я приеду сюда с нарядом. Полная отсечка заречной ветки с демонтажом обвязки. Красный приоритет. Расчет выдал его в четыре утра, сам, никто не заказывал.

— Значит, увидел.

— Значит, увидел.

Дубов сел напротив. Лицо у него не изменилось, только он начал очень медленно и очень аккуратно раскатывать рукав ватника, будто ему стало важно, чтобы манжет лежал ровно.

— Сорок четыре, — сказал он. — Девять детей. Старшему из детей одиннадцать, младшему год и два. Стариков одиннадцать человек, из них трое лежачие, за ними ходит Аня и Валя из второго барака. Валя фельдшер, тридцать лет отработала в поликлинике, ее вывели в сорок девятом, как всех.

Он открыл тетрадь и повернул к Матвею. Страница была разграфлена от руки: фамилия, год, барак, комната, отметка. Почерк был круглый, женский, разный на разных страницах. В графе отметок стояли карандашные крестики и даты.

— Крестики что?

— Умершие. Ты не пугайся, за восемь лет девять человек. У нас тут не мор, у нас тут возраст. Первую зиму топили дровами, тогда двое, старик Кулаков и жена его. Вот с них я и начал варить.

Матвей вел пальцем по строчкам, потому что глазами уже не успевал. Половина фамилий были ему знакомы. Половина фамилий в Верхнем Куте вообще были знакомы всем. Он нашел Дубова И. П., второй барак, комната три, потом Дубову А. И., а рядом с ней строчку, где вместо года стоял прочерк, и понял, что это Тимка, у которого нет года, потому что нет бумаги, где бы этот год стоял.

Потом он нашел четвертую строчку снизу на третьей странице.

Ветлугин Егор Павлович. Барак четыре, комната один. Крестика нет.

Матвей поставил на строчку палец и не убирал.

— Он живой?

— Живой.

— Иннокентий Палыч, я вчера в ноль сорок нес его жене чемодан к автобусу. Она мне на крыльце сказала, что у Егора в гараже было четырнадцать метров. В прошедшем времени сказала.

— Она про гараж в прошедшем, а не про Егора.

— Он ее восемь лет не видел?

— Он ее восемь лет не видел, — сказал Дубов. — И не увидит, пока у нас так. Она в реестре, он не в реестре. Она к нам не пойдет, у нее колени и восемьдесят один, а он в город не выйдет, его выбывшим написали. Выбывший в городе это никто. Не задержат даже, просто нигде не примут. Ни в аптеке, ни в автобусе, нигде.

— Он знает, что ее увезли?

— Со вчерашнего вечера знает. Стоял на берегу и смотрел, как у нее в окнах свет гасят. Он к ней ходил три раза за восемь лет, на тот берег, ночью, до огородов. Не заходил. Просто смотрел, горит ли.

Матвей убрал палец со строчки и закрыл тетрадь.

Он двадцать лет считал, что знает Верхний Кут наизусть. Каждую камеру по голосу, каждый дом по тому, как в нем стучат батареи. Он знал, что в городе одиннадцать тысяч человек, потому что число висело в наряднике и он видел его каждое утро. Число было неправильное. Оно было неправильное на сорок четыре, и на эти сорок четыре ошибался не он один, а вся арифметика, из которой Расчет выводил, кого отключать.

— Почему не ушли, — сказал он. — Восемь лет. Автобусы ходят, есть Северск, есть область.

— Куда, Гурин? — Дубов сказал это спокойно, без нажима. — Кулакову было семьдесят девять. Вале пятьдесят четыре, и без бумаги ее никто фельдшером не возьмет. Аня родила тут, у мальчишки нет ничего, ни года, ни фамилии по бумаге. Мы, если выйдем, выйдем в никуда и все сразу. А тут стены есть, крыша есть, вода из скважины, тепло я взял. Мы не воры, мы вычеркнутые.

— Вы воры, — сказал Матвей. — Я не в осуждение. Я по факту. Ту воду, которую вы снимаете с обратки, город догревает мазутом. Три с половиной тонны в месяц. Это не из воздуха.

— А что мы должны были делать?

— Не знаю.

— Вот и я не знал, — сказал Дубов. — Знал только, что варить умею.

Дверь открылась без стука. Аня вошла с эмалированной кружкой, поставила ее перед Матвеем и осталась стоять, сложив руки под грудью.

— Пейте, пока горячее. У нас горячее два раза в день.

— Спасибо.

— Я не из вежливости. Я хочу, чтобы вы посидели тут подольше и посмотрели. — Она говорила негромко, чтобы не будить за стеной, и от этого выходило жестче, чем если бы кричала. — Вы вчера сорок первую крутили. Я слышала. Тут по трубе слышно, как по телефону: у нас в регистре сначала завыло, потом стихло. Я села и стала считать, за сколько часов у нас лед. Получилось за пятьдесят два, если жечь все, что горит, включая шкаф.

— Аня, — сказал Дубов.

— Что Аня. Он пришел, пусть слушает. — Она посмотрела на Матвея сверху. — Вы знаете, чего я боюсь? Не мороза. Мороз я знаю, я тут восемь зим. Я боюсь, что вы нас пожалеете и увезете. Меня увезут в ядро и дадут двенадцать метров, а Тимку у меня заберут, потому что по бумаге его нет, а раз его нет, то он ничей и его надо оформлять. Я про это узнавала. Женщина в Северске так вышла, у нее сына взяли на два года, пока восстанавливали год рождения. Два года, понимаете? Ему сейчас семь. Через два года будет девять, и он меня будет помнить как тетю, которая приезжала по субботам.

Она забрала пустую кружку отца и пошла к двери.

— Так что вы не жалейте нас. Вы просто скажите честно, в котором часу резать будете, и мы успеем вынести лежачих во второй барак, там печь целая.

— В восемь, — сказал Матвей.

— Спасибо, — сказала она и вышла.

Дубов долго смотрел на закрытую дверь.

— Она не злая, — сказал он. — Она просто считает лучше меня.

Он встал, снял с гвоздя чертеж и положил на стол перед Матвеем. Чертеж был сделан на миллиметровке, карандашом, с подписями печатными буквами: узел смешения, гидрозатвор, обратный клапан из корабельного, подпитка. Все правильно. Все так, как сделал бы человек, который тридцать лет варил городу трубы.

— Твой отец меня учил, — сказал Дубов. — Николай. Я тебе не новое скажу. У него шов был как машинка. Он мне в восемьдесят восьмом сказал: Кеша, шов это подпись, если стыдно за подпись, не варь.

— Он эту заглушку у моста ставил.

— Ставил. И я ее обошел. И я тебе скажу так: ему бы не понравилось, что я обошел, но ему бы понравилось, как.

Матвей смотрел на чертеж и думал не про шов. Он думал про наряд восемь ноль-ноль, где стояло «с демонтажом обвязки», и про то, что демонтаж это не задвижка. Задвижку можно закрыть и открыть. Демонтаж это болгарка. Это вырезать кусок трубы и заглушить оба конца, и после этого схема мертвая, и обратно ее не соберешь до весны, потому что на таком морозе такой узел никто не сварит, кроме, может, самого Дубова, если у него хватит электродов и рук.

За окном по темноте прошел человек с ведром, к скважине. За ним второй.

— Иннокентий Палыч. У вас на сколько запаса?

— Дров на три дня. При минус сорок в бараке за сутки будет плюс восемь, за двое ноль, за трое лед в ведрах. Лежачих трое, младшему год и два.

— То есть вам конец.

— Нам конец, — сказал Дубов. Он произнес это ровно, как сказал бы «нас пятеро», и от этой ровности у Матвея заломило под ложечкой. — Я тебя просить не буду, Гурин. Ты приедешь и порежешь, потому что ты тут единственный, кто с ключом. Я тебя за это не осуждаю. Ты закрывал Прудовую, я видел с берега, как ты старуху к автобусу вел, и ты ее вел под руку. Значит, ты не сволочь. Значит, тебе просто велели.

— Мне не велели. Мне выдали.

— Разница?

Матвей не ответил.

Он встал и вышел в коридор, где от двери тянуло холодом и грелся регистр в сорок восемь градусов. У окна с поролоном стоял Тимка. Он не спал уже давно, судя по всему, и вылез, как только мать отвернулась. В руках у него была свернутая из проволоки машина, грубая, но с колесами, с рамой и с чем-то похожим на стрелу.

— Это кран, — сказал Тимка.

— Вижу, что кран.

— А у тебя большая машина.

— «Урал».

— А в ней тепло?

Матвей присел, чтобы быть вровень.

— Тепло. Плюс двадцать.

Мальчишка посмотрел на него с ясным, спокойным недоверием человека, который слышит про место, где всегда двадцать, и знает, что таких мест не бывает.

— Всю ночь?

— Всю ночь. Пока мотор работает.

— А если мотор не работает?

— Тогда за час до нуля, — сказал Матвей.

Тимка кивнул. Это его устроило. Это была понятная арифметика.

Из двери вышла Аня, взяла сына за плечо и увела, и Матвею опять не сказала ничего, и это было хуже любых слов.

Дубов проводил его до крыльца. Небо на востоке еще не начинало сереть, до рассвета в феврале в этих широтах было часа три, и звезды стояли крупно, как всегда в такой мороз. Самодельный спиртовой термометр на столбе у крыльца показывал минус тридцать восемь.

— Один вопрос, — сказал Матвей уже с крыльца. — Отвод у моста. Он у тебя один?

Дубов помолчал.

— Один, — сказал он.

Врал он плохо. Так же плохо, как варил хорошо.

Матвей пошел к машине по своей же тропе, вдоль просевшей полосы в снегу, и на середине пути поднял голову, потому что впереди, за мостом, за огородами Прудовой, у камеры сорок один что-то изменилось.

Там стояли фары.

Не его. Его «Урал» стоял правее и ниже, темный, с погашенным прожектором. Эти были выше, ближе к дороге, узкие, светодиодные, и над кабиной у них горел синий габаритный огонек, какой ставят на технику области.

Матвей посмотрел на часы. Шесть сорок одна.

До наряда оставался час девятнадцать, а у камеры сорок один уже ходил человек с фонарем. Он шел не к люку. Он шел вдоль трубы, к мосту, светя себе под ноги, в снег, точно по той полосе, по которой Матвей ночью пришел в Заречье.