Глава 1. Задвижка сорок один

Задвижку номер сорок один Матвей Гурин закрывал сам, потому что машина этого не умела: у машины не было рук.

Он стоял по щиколотку в теплой каше из талого снега и ржавчины на дне камеры, под улицей Прудовой, и наваливался на штурвал всем весом. Штурвал не шел. За восемь лет, что ветку не трогали, шток прикипел к сальнику, и первые полоборота пришлось выбивать кувалдой через деревянную колодку, чтобы не сколоть чугун. Сверху, из люка, падал столб света от прожектора на кабине, и в этом столбе стояло его собственное дыхание, густое, как из чайника.

— Наряд восемь-двенадцать, — сказала в наушнике Лида. Голос у нее был ночной, стертый, как у человека, который читает вслух с экрана и давно не вслушивается. — Отсечка ветки Прудовая, участок от камеры сорок один до конца. Расчет дал зеленый. Подтверждаешь?

— Подтверждаю, — сказал Матвей. — Закрываю.

Штурвал наконец сорвался и пошел. Он считал обороты вслух, как считал их отец и как учили в училище: тридцать два до полного закрытия, на восьмом слышно воду, на двадцатом она затихает. На восьмом действительно услышал. Вода в трубе застонала тонко и обиженно, будто ее пережимали за горло, потом гул опустился ниже, потом стало слышно, как наверху, на холостых, работает дизель их «Урала» и как Санька в кабине притопывает в такт чему-то своему.

Минус сорок один. На такой температуре тепло не уходит из трубы, оно из нее выламывается. Матвей знал это лучше всех в Верхнем Куте, потому что двадцать лет ходил по этим сорока километрам труб пешком, с ключом на плече, и знал каждую камеру по голосу. Сорок первая гудела на две ноты, потому что у нее был неровный компенсатор. Она и сейчас гудела, только тише.

Прудовая была не первой улицей, которую он закрывал этой зимой. Даже не десятой. Расчет вычеркивал их из контура по одной с самого ноября, аккуратно, как выдергивают волосы из расчески: Луговая, Кирпичная, обе Заводские, Больничный проезд. По улице выходило два-три дома, в домах пять-шесть человек, а трубы под ними лежали те же, что в лучшие годы, когда в Куте жило шестьдесят тысяч и котельная работала в три смены. Теперь жило одиннадцать. Одиннадцать тысяч человек на сорок километров труб, и Расчет считал, во сколько обходится каждый километр, и сообщал Лиде, а Лида сообщала Матвею, и Матвей брал кувалду и лез в камеру.

Двадцатый оборот. Вода затихла.

— Расчет показывает падение по ветке, — сказал в наушнике Санька. — Все штатно. Вылезай, Матвеич, я чай заварил.

— Дожму.

На тридцатом штурвал уперся, и Матвей выбрал последние два оборота уже без усилия, вхолостую, ладонью. Все. Три последних дома на Прудовой перестали существовать для котельной. Наверху, если поднять голову, можно было увидеть, как в них по очереди гаснут окна, потому что автобус уже стоял у калиток и людям сказали выходить.

Он вытер перчаткой манометр на отводе. Отвод шел дальше, за задвижку, в сторону реки, туда, где ветка когда-то питала баню, лесопилку и заречные бараки. Все это давно снесли или бросили, а трубу отец с бригадой в феврале сорок девятого заглушил наглухо, метрах в двухстах отсюда, за старым мостом. Матвей помнил тот февраль: отец пришел домой с обожженной щекой и сказал, что заглушка стоит на века, потому что он ее варил сам.

Стрелка на манометре должна была лечь на ноль. Так лежали все стрелки на всех мертвых отводах, которые он видел в жизни.

Стрелка стояла на ноль-четыре.

Он стукнул по стеклу. Постучал сильнее. Снял перчатку и приложил ладонь к трубе ниже манометра, к голому железу, там, где сползла изоляция.

Труба была теплая. Не остывающая, какой она бывает после отсечки, а живая, рабочая, с током воды внутри. Матвей подержал ладонь, сколько выдержал, и почувствовал, как ток тянет тепло не к нему, а мимо него, дальше, в темноту, к реке.

Кто-то там брал воду. Из трубы, которой не было.

— Матвеич, — сказал Санька. — Ты уснул?

— Иду.

Он поднялся по скобам, вылез в люк и первым делом посмотрел не на дома, а на реку. Река лежала за огородами белая и плоская, за ней чернел лес, и в лесу горбились крыши Заречья, где по реестру никто не жил с сорок девятого года. Над крышами ничего не было. Только звезды, которых в такой мороз всегда слишком много.

Автобус стоял у последнего дома, третьего от угла, с включенной печкой и открытой дверью. Печка гнала в дверь белый столб. Водитель, Гоша из соцтранспорта, спал, уронив голову на руль, и не видел, что автобус пустой.

На крыльце дома стояла Таисия Фоминична с чемоданом.

Чемодан был старый, с металлическими углами, и она держала его не за ручку, а обеими руками перед собой, прижав к пальто, как держат ребенка. Ей был восемьдесят один год. В школе номер два, единственной, которая осталась в Куте, она тридцать лет преподавала физику, и Матвей отвечал ей про теплопроводность на тройку, потому что путал направление потока.

— Таисия Фоминична, — сказал он. — Автобус.

— Вижу.

— Через час здесь будет ноль. К утру минус.

— Я знаю, сколько тут будет, Матюша. Я физику преподавала.

Он поднялся на крыльцо. Дом еще держал тепло, из щелей у двери шел пар, и на стеклах веранды только начинал расти иней, тонкий, с краев, как плесень. Егор, ее муж, ставил этот дом сам, в девяностые, из бруса, который выменял на заводе на два ящика водки, и Матвей это знал, как знали все на Прудовой.

— Мне утром бумагу принесли, — сказала Таисия Фоминична. — Дом переходит в фонд Севтепла по балансовой стоимости. Один рубль. Мне рубль перевели на карту, Матюша. Я его посмотрела в телефоне. Один рубль ноль ноль копеек.

— Я знаю.

— Ты закрывал?

— Я.

Она кивнула, будто он правильно ответил у доски. Иней на веранде рос быстро, его уже было видно с крыльца.

— В ядре плюс двадцать два, — сказал Матвей. — Там кухня на этаж, но кухня теплая. Двенадцать метров. Я сам посмотрел ту комнату, окно на юг.

— Двенадцать метров. У Егора в гараже было четырнадцать.

Санька вылез из кабины и стоял у автобуса, переминаясь, с термосом в руке, и старательно не подходил. Ему было двадцать три, это была его вторая зима на сетях, и он еще не научился стоять рядом с человеком, которого только что отключил.

— Я вам чемодан отнесу, — сказал Матвей.

— Отнеси.

Она отдала чемодан не сразу. Сначала посмотрела на реку, туда же, куда он смотрел, вылезая из люка, и сказала совсем другим голосом, учительским, каким задают дополнительный вопрос:

— А ты замечал, что над Заречьем по ночам пар стоит?

— Там никто не живет.

— Я не спрашиваю, живет ли. Я спрашиваю про пар. Зимой пар над крышами бывает от тепла, Матюша. От тепла и больше ни от чего. Это я тебе как физик.

Она сошла с крыльца, не оборачиваясь на дверь, и он понес чемодан к автобусу, и чемодан оказался почти пустым. В нем что-то легко перекатывалось, как один предмет в большом ящике.

— Я не из-за тебя иду, — сказала она у двери автобуса, взявшись за поручень. — Из-за коленей.

Гоша проснулся, включил передачу, и автобус ушел по Прудовой к переезду, унося в белом облаке трех человек с трех домов. Окна за ними так и остались темными. Никто не выключал свет специально. Просто в этих домах его уже некому было включить.

В кабине «Урала» пахло соляркой и чаем. Санька налил ему в крышку термоса, подождал, пока тот сделает первый глоток, и только тогда сказал то, что держал всю дорогу от автобуса до кабины:

— Ты на нее не сердись. Тридцать восемь калорий.

— Чего?

— На человека в час. Столько уходило на Прудовую. В ядре девять. Это же не Расчет придумал, Матвеич. Это арифметика. Одна ее печка стоила как четыре семьи.

— Арифметика в автобусе не ездит.

— Я не про автобус. Я про то, что если не закрывать, к февралю встанет вся сеть. Ты же сам мне это говорил в прошлом году. Слово в слово.

Матвей допил чай. Санька был прав, и это было хуже всего. В прошлом году он говорил слово в слово. Он и сейчас так думал. Просто в прошлом году он не носил еще чемодан Таисии Фоминичны.

— Слушай, — сказал Санька другим тоном и наклонился к планшету, где светилась схема ветки. — А на сорок первой давление не село. Отвод к реке. Ноль-четыре висит.

— Датчик врет.

— Он восемь лет нормально врал.

— Мороз. Мембрана замерзла. Утром сам посмотрю.

Санька задержал палец над экраном. У Расчета была кнопка для таких вещей: любое расхождение между схемой и прибором уходило наверх само, без Лиды, и за это, между прочим, шла премия, полторы тысячи за подтвержденное. Санька копил на права категории «Е».

— Отправить?

— Не отправляй.

— Почему?

— Потому что я утром сам посмотрю, — сказал Матвей и завел мотор.

Санька убрал палец. Не сразу, но убрал.

Он высадил парня у депо в половине пятого, сказал, что отгонит машину сам, и повел «Урал» не в гараж, а обратно, по Прудовой, мимо трех темных домов, за огороды, к реке. Это было нарушением: техника после наряда сдается под роспись. Но Расчет считал калории, а не километры, и на подписи в журнале ему было плевать.

У старого моста он заглушил мотор и вылез в тишину.

Мост не работал с тех пор, как перестали ездить в Заречье. Труба шла под ним на низких опорах, толстая, в потрескавшейся скорлупе изоляции, и на изоляции лежал снег, как на всем вокруг, ровный, по колено, нетронутый с ноября.

Только не везде.

Вдоль трубы, по самому верху, снег просел темной полосой. Узкой, в ладонь шириной, как шов. Матвей нагнулся и посветил. Снег у этой полосы был не пушистый, а зернистый, спекшийся, много раз таявший и много раз замерзавший снова. Так снег лежит на теплом. Полоса шла от камеры, от его сорок первой задвижки, к мосту, под мост и дальше.

Он пошел по ней.

Заглушку он нашел там, где и должен был: в двухстах метрах, сразу за мостом, на опоре у поваленной ольхи. Толстый стальной блин, приваренный к торцу трубы, и на нем выбито: «Бр. 4. 02.2049». Бригада четыре. Отец. Шов был ровный, вылизанный, каким отец гордился, и на такой мороз он держал, как в первый день. Ни капли, ни свища, ни пара.

Труба за ним не кончалась.

За метр до заглушки, сбоку, из тела трубы выходил отвод, которого не было ни на одной схеме. Новый, из чужой, более светлой стали, диаметром вполовину меньше основной трубы. Он уходил под снег и снова выходил из него уже за заглушкой, за ольхой, за старым отцовским блином, и шел дальше, в Заречье. Обход. Байпас, как говорят на курсах.

Матвей снял перчатку и положил ладонь на шов, которым отвод был приварен к трубе.

Шов был теплый. И шов был чистый. Не деревенская варка встык, а настоящий, с проваром, с ровной чешуей, какой не положишь, лежа в снегу впотьмах, если не варил такие двадцать лет подряд. В Верхнем Куте так умели человек шесть. Двоих из них он знал по имени, потому что стоял с ними в одной раздевалке, а третьего похоронил два года назад.

Он прошел вдоль отвода еще сотню метров, и полоса в снегу привела его к первому бараку.

Бараки в Заречье были длинные, из почерневшего бруса, на восемь семей каждый. В первом ни одно окно не горело. Во втором тоже. В третьем, самом дальнем, у леса, в крайнем окне стоял свет. Не электрический. Низкий, дрожащий, желтый, каким бывает свет от свечи за занавеской.

От крыльца третьего барака к реке шла тропа. Не вездеходная, пешая, притоптанная, с двумя рядами следов. Одни были большие, от валенок. Другие маленькие, детские, и они шли рядом с большими, часто, вдвое чаще, как ходят рядом со взрослым, когда не поспевают.

Матвей стоял в снегу и смотрел на желтое окно. Труба у него под ногами гудела. Все та же сорок первая, на две ноты, потому что компенсатор так и не поменяли.

В наушнике щелкнуло.

— Гурин, — сказала Лида. Голос у нее был уже не стертый. — Ты где? Депо тебя не видит.

— Машину сдаю.

— Ладно. Тут Расчет выкинул внеплановый наряд. Только что. Заречная ветка, от камеры сорок один до конца, полная отсечка с демонтажом обвязки. Красный приоритет, на утро. Я на тебя записала, ты все равно там рядом.

— Там же никого нет.

— По реестру никого. Значит, никого и нет. Восемь ноль-ноль, Гурин. Ты подтверждаешь?

Он не ответил. Он смотрел на окно.

В третьем бараке кто-то отодвинул занавеску, посмотрел на дорогу, где стоял «Урал» с зажженным прожектором, и свет за занавеской погас.

Кто-то там тоже умел считать.