Глава 3. Работа и боль

На лавочке были уже разложены все необходимые вещи: кисточки из мягкого ворса (их рукояти вырезаны из кости, отполированной до блеска тысячами прикосновений); краски из лепестков мака, замешанные на слюне двух влюблённых (их губы слились в последнем поцелуе перед тем, как телега увезла их к виселице); два костюма (один — цвета страстной розы, второй — сиял таким же ярко-красным); гребень из еловой древесины, украшенный резьбой и кровавыми камнями; красный зонтик (отбрасывающий тень, похожую на свежую рану).

Сказав паре добрых слов, я принялся за работу.

Взял кисточку, окунул её в тягучую смесь (она пузырилась, как затягивающаяся рана). Поднял — излишки краски скатились по кончику и плюхнулись обратно в баночку (брызги рассеялись по траве, будто брызги крови). Повернулся к красивой девушке, чьё имя нельзя произносить, и аккуратно, по отработанной схеме, нанёс краску на её губы (они стали алыми, как ягоды в нашем парке). На лицо добавил порошок, придающий «живость» (он сверкал, словно иней на теле, вытащенном из зимней реки).

Она была моей лучшей подругой за последние двадцать лет. Мы часто гуляли, наблюдали закаты и рассветы (она смеялась, когда солнце касалось горизонта, будто знала, куда оно падает). Она рассказывала мне о мире, который мне не подвластен, а я в ответ делился историями о своём — забытом Богом месте, где дети рождались с умением прятаться, а старики умирали, так и не разжав кулаков.

Я не могу описать ту боль, что испытал, нанеся ей эту «маску жизни» (теперь она выглядела живее, чем в последний день, и это было невыносимо). Для меня она уже была посмертной.

Наверное, я не рассказал вам, дорогой читатель, кто я и чем занимаюсь. В более живой форме своего существования я работал «украшателем посмертных лиц».

Дело простое. Каждый день мне привозили людей — самых разных. Бывали случаи, от которых кровь стыла в жилах (однажды доставили мальчика с петлёй на шее — его губы посинели, а в руке он сжимал конфету). Я всегда держал при себе мешочек с чернухой, елеем и гребнем, чтобы упокоить их сущность. Умывал тела тщательно, бережно. Расчёсывая волосы, приговаривал:

*«Пусть ты и покинул этот мир, но душа твоя осталась. И пусть попадёт она туда, где тело больше не будет болеть, сердце — разбиваться, кости — ломаться, а раны — кровоточить. Живи, как знаешь!»*

С этими словами я отпускал последний гребень с волосами и укладывал их в котовальню. (Котовальня — нечто вроде кладбища. Только склепы висели на деревьях, и мертвецов запросто могли съесть. Вороны знали меня в лицо.)

Ах, вот это были времена!

Но я уже закончил. Гребень сидел на девушке так прекрасно, что я даже вспомнил молодость! Будто впервые снова сдаю котовальню...

— Как всегда прекрасно, мой милый друг.

Голос Тётушки Смерти прозвучал у меня за спиной (мягкий, как шелест травы в поле).

— Да, Тётушка. Вы правы.

Поднявшись с колен, я вплёл гребень в её седые локоны (они блестели, словно паутина в утренней росе). Она подошла ближе, положила руку мне на плечо (её пальцы были холодными, но не безжизненными — просто холодными, как зимний рассвет), наклонилась и...

— Да брось эти формальности! Ты ведь мой первый, кого я убила!

— Да, Тётушка.

Я ответил твёрдо (но внутри всё сжалось, будто от удара тупым ножом). Глаза Тётушки Смерти, обычно тёплые, как тлеющие угли, вдруг потускнели. Она отвернулась, и её тень дрогнула — будто даже ей стало тяжело от этой холодности.

После этого я отправился домой. Мой дом был и домом Тётушки Смерти. Мы жили как соседи.

Толкнув дверь (она скрипела, словно жалуясь на свою судьбу), я зашёл внутрь и направился на кухню. Решил, что чай поможет унять тревогу. Взял первую попавшуюся кружку, насыпал ложку сахара, налил заварку, затем кипяток. Размешав, сел за деревянный стол и начал размышлять о смысле жизни, вспоминая прошлое.

Спустя несколько часов я вышел на улицу — на прощальную встречу. Летний вечер сиял! Лучи солнца ласкали сцену и красные фонари. Пара стояла на подмостках и что-то говорила. *«Уже началось»*, — подумал я, заметив души, толпящиеся у края дороги. Они шептались, но их голоса сливались с шелестом листьев. Девушка заметила меня и помахала. Я ответил тем же и снова вернулся домой.

Там эмоции наконец пересилили меня. Я разрыдался. Да, глупо. Ведь я мужчина, а мужчины не плачут. Но сейчас мне хотелось лишь покоя. Было больно и одиноко от мысли, что её больше нет — что не будет больше таких вечеров, таких разговоров... Разве что с Тётушкой Смертью. Но у неё всегда дела.

Не знаю, сколько прошло времени, но в дом вошла она. Её сияющая улыбка потухла. Присев рядом, она спросила:

— Больно?

— Да, — ответил я, всхлипывая.

— Знай... она попала в хорошую семью. Там её будут любить. В том мире всё уже лучше, чем было здесь.

— Хорошо... Тёт...

Я больше не сдерживался. Как ребёнок, который бежит к матери после падения, я прижался к груди Смерти и рыдал. Я не хотел отпускать её. Тётушка всё поняла. Обняла меня и покачивала, словно младенца.

— Я хочу, чтобы война закончилась! — закричал я в пустоту.

Она ничего не ответила. Только тихо мычала. Так мы и сидели. Долго.