Глава 2. Теплые корни

Мама ждала меня у подъезда, когда я вышла на работу. Не в двух свитерах – уже в куртке, с авоськой, и я сразу поняла: она собралась на рынок. Но вместо того чтобы идти, стояла и смотрела на меня так, будто видела впервые.

– Ты перестала ходить во сне, – сказала она.

– Я и не ходила никогда.

– Не в этом месяце. – Она помолчала. – А фикус... он вчера опять вырос. Марта, он за ночь дотянулся до люстры.

Я не знала, что ей ответить. Я и себе не могла ответить. Договор работал. Он работал так хорошо, что у меня внутри все переворачивалось от этого слова – «стройка» – как от чужого, неправильного.

– Наверное, весна ранняя, – сказала я.

– В феврале, Мартуша.

– Температура поднялась. Скоро отопление дадут.

Она посмотрела на меня долго и как-то странно, будто хотела спросить о чем-то другом, но не решилась. Потом развернулась и пошла через двор, а я смотрела ей вслед и видела, как она обходит трещину – ту самую, с мокрицей – по широкой дуге, хотя могла бы перешагнуть.

Я пошла на работу. Свою, обычную, бумажную, в отдел, где пахло краской и чужими жизнями, зашитыми в папки с делами. И весь день я чувствовала ее. Не словами – состоянием. Как чувствуешь, что кто-то в комнате дышит у тебя за спиной.

Земля была недовольна. Не мной. Нет. Она была недовольна всем, что стояло и ездило, и я носила это недовольство в себе, как вторую кожу, как груз, который невозможно снять.

В обед я вышла на улицу и подошла к клумбе у крыльца. Земля там была мертвая, утрамбованная, но я опустилась на корточки и положила ладонь.

– Я слышу, – сказала я вслух. – Но не могу же я... все разом.

Она ответила. Состоянием, которое я перевела как терпение. Но в терпении этом было что-то от оконного стекла, за которым уже собралась гроза, – совсем не мирное. Просто ждущее.

Вечером я пошла к стройке. Двадцать восемь гектаров, которые я должна была остановить и которые, как оказалось, были всего лишь каплей. Забор стоял. За забором – котлован, грязный, заледенелый. И я стояла и смотрела, и впервые за долгое время слышала, как она шепчет внутри, под бетонными плитами, под слоем мерзлой глины.

– Я не могу остановить город, – сказала я. – Это же... это люди. Это мама. Это школа. Это все.

Шепот не прекратился. Он стал громче, и в нем проступили слова, хотя я знала: слов у нее нет. Есть только состояния, и я просто переводчица, и перевод этот каждый раз дает трещину.

«Они уже уходят», – перевела я. И внутри у меня похолодело.

Я побежала домой. Всю дорогу я бежала, скользя по льду, и слышала, как под ногами, глубоко, что-то тянется и растет, и стены домов по обе стороны улицы казались мне тоньше, чем были вчера.

Мама сидела на кухне. При свете одной лампы. В руке у нее был телефон, и она смотрела в него так, будто там было что-то ужасное.

– Мама? – сказала я, задыхаясь, с порога.

Она подняла голову. Лицо у нее было белое.

– Марта. – Голос у нее дрогнул. – Скажи мне честно. Ты ведь знаешь, что происходит? Не ври мне, я видела, как ты смотришь на землю. Я видела, как ты ночью во дворе лежала лицом в снег.

Я хотела сказать «нет». Я хотела сказать «тебе показалось». Но за окном, за ее спиной, выстрелил из-под земли молодой побег – тонкий, сильный, – и я не успела соврать.

– Да, – сказала я. – Знаю.

Она протянула мне телефон. На экране была новость, и я прочитала ее один раз, потом второй, потому что мозг отказывался понимать буквы.

«Подтверждено: сейсмическая активность в черте города. Эвакуация кварталов вблизи реки – в течение трех суток».

Река. Она начиналась у рынка. У школы номер девять. У дома, где я выросла, где под окнами рос тополь – тот самый, который мама сажала со мной в первом классе.

И в первый раз за все время договора я почувствовала не удивление и не терпение.

Я почувствовала, что Земля довольна мной.

И мне стало по-настоящему страшно, потому что я не помнила, чтобы она вообще просила у меня разрешения.