Глава 2. Тёплые корни

Мама ждала меня у подъезда, когда я вышла на работу. Не в двух свитерах — уже в куртке, с авоськой, и я сразу поняла: она собралась на рынок. Но вместо того чтобы идти, стояла и смотрела на меня так, будто видела впервые.

— Ты перестала ходить во сне, — сказала она.

— Я и не ходила никогда.

— Не в этом месяце. — Она помолчала. — А фикус... он вчера опять вырос. Марта, он за ночь дотянулся до люстры.

Я не знала, что ей ответить. Я и себе не могла ответить. Договор работал. Он работал так хорошо, что у меня внутри всё переворачивалось от этого слова — «стройка» — как от чужого, неправильного.

— Наверное, весна ранняя, — сказала я.

— В феврале, Мартуша.

— Температура поднялась. Скоро отопление дадут.

Она посмотрела на меня долго и как-то странно, будто хотела спросить о чём-то другом, но не решилась. Потом развернулась и пошла через двор, а я смотрела ей вслед и видела, как она обходит трещину — ту самую, с мокрицей — по широкой дуге, хотя могла бы перешагнуть.

Я пошла на работу. Свою, обычную, бумажную, в отдел, где пахло краской и чужими жизнями, зашитыми в папки с делами. И весь день я чувствовала её. Не словами — состоянием. Как чувствуешь, что кто-то в комнате дышит у тебя за спиной.

Земля была недовольна. Не мной. Нет. Она была недовольна всем, что стояло и ездило, и я носила это недовольство в себе, как вторую кожу, как груз, который невозможно снять.

В обед я вышла на улицу и подошла к клумбе у крыльца. Земля там была мёртвая, утрамбованная, но я опустилась на корточки и положила ладонь.

— Я слышу, — сказала я вслух. — Но не могу же я... всё разом.

Она ответила. Состоянием, которое я перевела как терпение. Но в терпении этом было что-то от оконного стекла, за которым уже собралась гроза, — совсем не мирное. Просто ждущее.

Вечером я пошла к стройке. Двадцать восемь гектаров, которые я должна была остановить и которые, как оказалось, были всего лишь каплей. Забор стоял. За забором — котлован, грязный, заледенелый. И я стояла и смотрела, и впервые за долгое время слышала, как она шепчет внутри, под бетонными плитами, под слоем мёрзлой глины.

— Я не могу остановить город, — сказала я. — Это же... это люди. Это мама. Это школа. Это всё.

Шёпот не прекратился. Он стал громче, и в нём проступили слова, хотя я знала: слов у неё нет. Есть только состояния, и я просто переводчица, и перевод этот каждый раз даёт трещину.

«Они уже уходят», — перевела я. И внутри у меня похолодело.

Я побежала домой. Всю дорогу я бежала, скользя по льду, и слышала, как под ногами, глубоко, что-то тянется и растёт, и стены домов по обе стороны улицы казались мне тоньше, чем были вчера.

Мама сидела на кухне. При свете одной лампы. В руке у неё был телефон, и она смотрела в него так, будто там было что-то ужасное.

— Мама? — сказала я, задыхаясь, с порога.

Она подняла голову. Лицо у неё было белое.

— Марта. — Голос у неё дрогнул. — Скажи мне честно. Ты ведь знаешь, что происходит? Не ври мне, я видела, как ты смотришь на землю. Я видела, как ты ночью во дворе лежала лицом в снег.

Я хотела сказать «нет». Я хотела сказать «тебе показалось». Но за окном, за её спиной, выстрелил из-под земли молодой побег — тонкий, сильный, — и я не успела соврать.

— Да, — сказала я. — Знаю.

Она протянула мне телефон. На экране была новость, и я прочитала её один раз, потом второй, потому что мозг отказывался понимать буквы.

«Подтверждено: сейсмическая активность в черте города. Эвакуация кварталов вблизи реки — в течение трёх суток».

Река. Она начиналась у рынка. У школы номер девять. У дома, где я выросла, где под окнами рос тополь — тот самый, который мама сажала со мной в первом классе.

И в первый раз за всё время договора я почувствовала не удивление и не терпение.

Я почувствовала, что Земля довольна мной.

И мне стало по-настоящему страшно, потому что я не помнила, чтобы она вообще просила у меня разрешения.