Глава 3. Тополь

Три дня. Три дня — и река заберёт всё. Так сказали по телевизору, так сказали в новостях, так сказали соседи, когда вечером сбились в кучу у нашего подъезда и говорили шёпотом, будто боялись, что их услышит сам город.

Мама не собиралась уезжать. Я поняла это в первый же вечер, когда увидела, что она складывает вещи — но не наши, а чужие. Старые фотографии из альбомов, кошачью миску, мою детскую игрушку, что стояла на полке с тех пор, как я перестала быть маленькой.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Пакуемся, — ответила она, не поднимая головы. — У тёти Нади во Владимировке дом. Там нас примут. Ты, я, и кот. Если поймаем.

— Владимировка — это дальше по реке.

— Знаю.

И она продолжила складывать, и я видела, как дрожат её руки, и как она прячет это дрожание за движениями — быстрыми, нарочито спокойными. Я стояла в дверях, и под моими ногами, сквозь половицы, сквозь бетон фундамента, сквозь мёрзлую землю, что-то тянулось ко мне — тёплое, живое, нетерпеливое.

«Они уходят», — сказала Земля. Не словами. Состоянием, которое я переводила так, как умела.

«Я знаю». — Я не знала, слышит ли она меня, но ответила.

«Хорошо».

От этого «хорошо» у меня заныло в груди, и я сделала то, чего не делала никогда. Я разжала связь. Я закрыла её внутри себя, как закрывают дверь на сквозняк.

Мама подняла голову и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Марта. — Голос у неё был тихий, но твёрдый. — Я видела, как ты вчера стояла в саду босиком. В декабре. И земля под тобой не мёрзла.

Я не нашла, что ответить.

— Я не знаю, кто ты теперь, — сказала она, и в голосе её впервые за все эти дни задрожала не тревога, а что-то другое. — Не знаю, во что ты превращаешься. Но если ты можешь что-то сделать — сделай это до того, как река придёт за нами. Сделай это ради меня.

Она взяла меня за руку. Её ладонь была сухая и горячая, и я почувствовала, как по ней, по жилкам, под кожей, бежит ток — тот самый ток, который я до сих пор считала своим.

Я отдернула руку. Быстрее, чем хотела.

В глазах матери мелькнуло что-то — и я поняла, что она заметила. Что она всё замечает. Слишком много.

— Прости, — прошептала я. — Я... я не могу.

— Можешь. — Она не повысила голос, но от этого стало только страшнее. — Ты можешь. Ты просто не хочешь отдать ей что-то ещё.

Я замерла.

— Откуда ты... — начала я.

— Я твоя мать. — Она села за стол, налила себе воды, хотя на столе уже стоял стакан. — Я знаю тебя с той минуты, как ты родилась. И я знаю, что ты умеешь слышать вещи, которых не слышу я. Я знала это давно. Просто не хотела знать.

Она посмотрела в окно, на темнеющее небо, на тот самый тополь, что рос под окнами — голый, чёрный, острый, как сломанная кость.

— Ты слышишь его, — сказала она. — Этот тополь. Я посадила его, когда тебя принесли из роддома. Думала, он будет расти вместе с тобой. А он всё время клонился к дому. Всю жизнь. Я думала, это просто ветер.

Я подошла к окну. Тополь стоял неподвижно. Безветренно было — ни дуновения. А он дрожал. Мелко, едва заметно, от корня до последней ветки.

И я услышала его. Сквозь запертую дверь, сквозь закрытую связь. Он звал меня.

Домашним.

Тёплым.

— Мама, — сказала я, не оборачиваясь, — а что было в том письме, которое ты получила вчера по почте? То, после которого ты перестала паковать чемоданы?

Тишина. Долгая. Слишком долгая.

— Откуда ты знаешь про письмо? — спросила она, и голос её сел.

— Оттуда же, откуда знаю про тополь, — сказала я.

И обернулась.

На столе, прижатое её локтем, лежало письмо. Конверт — плотный, серый, без обратного адреса. Только одно слово на лицевой стороне, выведенное твёрдым, незнакомым почерком.

«Марте».

Это было моё имя. Но мама открыла его первой.

Я протянула руку. Мама не отдала. Она смотрела на меня так, будто решала, могу ли я выдержать то, что там написано.

— Покажи, — сказала я.

Она медленно выдвинула письмо из-под локтя. И я увидела, что оно распечатано. Что она уже читала его. Что оно открыто на столе не первый час.

А потом я увидела подпись внизу.

И всё внутри у меня остановилось.

Потому что подпись была сделана не рукой. Подпись была выдавлена в бумаге — глубоко, будто кто-то продавил её пальцем сквозь лист, а рядом, в углу, на месте, где обычно ставят печать, был не штамп.

Был отпечаток молодой коры. Свежей. Ещё влажной.

Письмо было от Земли. И оно было адресовано не мне.

— Марта, — сказала мама, и голос у неё был ровный, как у человека, который уже всё для себя решил. — Земля предлагает мне сделку. Похуже твоей.