Глава 4. Письмо

Я смотрела на отпечаток коры — влажный, свежий, будто его продавили только что, минуту назад. И на слова, которые выступили на бумаге, как струйки сока из-под заживающей раны.

— Что она тебе предлагает? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим, ровным, как у неё.

Мама покачала головой. Она не смотрела на меня — она смотрела куда-то сквозь меня, на тополь за окном, который всё ещё дрожал мелкой дрожью.

— Она говорит, что договор с ней — это как с прокурором в старом фильме. — Мама усмехнулась, и в усмешке этой было столько горечи, что мне захотелось отвернуться. — Добровольно. Но только в одну сторону. Ты выбрала её. Ты остановила стройку. Ты дала ей вернуть реку в русло, и она вернула. А теперь…

— А теперь что?

— А теперь она хочет большего. Она говорит, что город — это не только бетон и асфальт. Это люди. И что пока в нём живут люди, которые строят, рубят, асфальтируют, — она не будет свободна. Она просит меня… — мама запнулась и перевела дыхание, — …уговорить тебя разорвать договор.

Тишина в комнате стала плотной, как перед грозой.

— Я его не разрываю, — сказала я. — Я не могу. Ты сама сказала — он работает только в одну сторону.

— А она говорит — может. Если я дам ей то, что она хочет. — Мама подняла на меня глаза, и я впервые увидела в них то, чего не видела никогда за всю жизнь: страх. Настоящий, животный страх. — Она хочет, чтобы я вернула тебя. Чтобы я забрала у тебя силу и вернула ей. Говорит, я — твоя мать, и моя кровь в тебе сильнее, чем её сок в твоих жилах. Что если я захочу — ты станешь обычной. И тогда город можно будет спасти по-другому. Люди не уйдут. Никто не изменится. Всё останется как было.

Я почувствовала, как земля под ногами вздрогнула. Глухо, далеко, где-то под фундаментом дома, под подвалом, под слоями асфальта. Она слышала. Она всегда слышала.

— И что ты ответила? — спросила я шёпотом.

Мама долго молчала. Потом медленно, очень медленно, протянула мне письмо.

— Прочитай. Сама.

Я взяла конверт. Он был тяжёлым — неправдоподобно тяжёлым для пустого листа бумаги. Будто внутри него заперли не слова, а целую вечность.

Я вытащила лист. И прочитала.

Строчки были выдавлены не в типографии и не ручкой. Они были выцарапаны — как будто кто-то медленно, терпеливо процарапывал кору ногтем, буква за буквой, слово за словом.

«Марте. Я дала тебе силу. Ты слышала меня, когда никто не слышал. Ты вернула мне реку. Ты остановила стройку. Ты почти доделала то, что нужно. Но ты любишь их. Ты любишь город. И пока ты любишь то, что меня разрывает, — я не смогу быть свободной. Есть только один способ. Ты знаешь какой. Я жду тебя у старого тополя, у дома, где ты выросла. Приходи одна. Когда придёшь — я заберу у тебя всё, что дала. И тогда ты сможешь жить. По-настоящему. Ты перестанешь слышать. Ты перестанешь чувствовать боль земли. Ты станешь свободной. По-человечески свободной. Это моё последнее предложение. И оно лучше, чем то, что я предлагаю твоей матери. Потому что оно честное».

Я перечитала последние строчки трижды. И только на третий раз до меня дошло.

— Это не мне, — сказала я вслух. — Это… ловушка.

Мама молчала.

— Она не хочет забирать у меня силу. Она хочет, чтобы я пришла к тополю одна. Без тебя. Потому что рядом с тобой я сильнее. Ты — моя кровь. Ты — моя земля. Моя первая земля. Пока ты рядом, она не может до меня добраться. Она боится тебя.

Мама побледнела.

— Она боится меня?

— Ты же видела отпечаток. — Я кивнула на письмо. — Она прислала его тебе, а не мне. Она думала, что ты уедешь. Что ты увезёшь меня отсюда, подальше от неё. А когда ты не уехала — она испугалась. И написала это. Чтобы я пришла одна. Без тебя.

Где-то за окном, совсем близко, хрустнул тополь. Одна ветка — толстая, старая — медленно, с протяжным скрипом наклонилась к дому. И замерла.

— Мама, — сказала я, чувствуя, как земля под ногами становится холодной, как будто из-под неё выкачивают всё живое, — а что написано в конце? Там, где подпись?

Мама отвела глаза.

— Там, — прошептала она, — приписка. Мелкая. Сделана не корой. Карандашом. Человеческой рукой.

— Чьей?

Мама подняла на меня глаза. И в них я увидела то, от чего мне стало по-настоящему страшно.

— Папиной, — сказала она. — Марта. Твой отец жив. И он у неё.

Тополь за окном дрогнул. И я услышала, как на другом конце города, за рекой, которую я вернула, за лесом, который я растила, — кто-то тихо, очень тихо засмеялся.

Голосом земли.

И в этом смехе не было ничего доброго.