Глава 11. Договор с силой земли

Я стояла перед кленом и смотрела на детскую ладонь, и первое, что я сделала, было единственно правильным за всю ту неделю: я не бросилась ее отдирать.

Мама подошла и встала рядом.

– Это не тополь, – сказала она.

– Да.

– Марта, это же не тополь.

– Я вижу, мам.

Тополя она нарастила за месяц. Молодое дерево, мягкая кора, поверхностный слой. Оттуда мы вынули Киру, оттуда вышла Рита, туда можно лезть с паяльной лампой и стропой.

А клен стоял здесь четыреста лет, и корни у него сидели в жиле, и все, кто лежал под чужими словами, лежали именно там.

Она начала переносить.

Не потому, что разозлилась. У нее нет злости, у нее есть исполнение. Я вчера спустилась на восемнадцать метров и объявила, что собираюсь менять условия, и она услышала это как предупреждение об остановке работ. А любой исполнитель, услышав про остановку, сначала закрывает то, что успел.

Она убирала сделанное туда, откуда не достают.

– Сколько у нас времени? – спросил Гусев.

Я приложила ладонь рядом с отпечатком, не касаясь.

Кора была теплая, и тепло шло изнутри толчками, медленными и ровными, и между толчками было примерно по минуте.

– Отпечаток сырой, – сказала я. – Он затягивается корой примерно за сутки. Дальше он под слоем, и его не снять ничем.

– То есть до завтрашнего дня.

– До завтрашнего утра, – сказала я. – И это только Костя. Остальных она перенесет за ночь.

Сева уже шел к машине за стропой, на ходу натягивая рукавицы.

– Сева, – сказала я. – Не надо.

– Как это не надо.

– Мы не будем никого вырывать, – сказала я. – Мы будем подписывать.

Мы сели на ящики под кленом, впятером, в полтретьего дня, при дневном свете, потому что ждать ночи было нельзя, а искать красивое место не было ни времени, ни смысла. Все важное в моей жизни случалось на строительных площадках, в грязи и не вовремя.

Гусев положил на колени папку и снял очки.

– Читаю, – сказал он. – Правьте сразу, потом будет поздно.

И прочитал вслух то, что написал ночью с моих слов, а я за полчаса до этого вычеркнула у него три строки и вписала две.

«Соглашение об изменении условий. Стороны: Зотова Марта Игоревна и земля под Заречным, далее вторая сторона.

Первое. Формулировка, данная второй стороне двенадцатого мая, а именно остановить разрушение целиком, как явление, настоящим отменяется. Формулировка моя, и я ее забираю.

Второе. Взамен действует то, что было сказано второй стороне первым: я пришла помогать. Помощь это работа, у которой есть начало и конец и которую делает человек, остающийся человеком.

Третье. Состав помощи. Вода, приходящая на жилу, на жиле и остается. Скважины на площадке остаются открытыми и цементом не тампонируются. Двадцать восемь гектаров площадки и Заречная улица остаются дикими и принадлежат второй стороне. Люди туда не возвращаются.

Четвертое. Все взятое после двенадцатого мая возвращается сегодня. Взятое под чужие слова остается до тех пор, пока эти слова не заберет тот, кто их сказал.

Пятое. За изменение условий я отдаю доступ целиком, до нуля, и слух, и все, что слухом держится. Добровольно и до конца.

Шестое. Я выслушаю вторую сторону. Всю. Один раз, до конца, сколько бы это ни заняло.

Седьмое. По исполнении пунктов договор прекращается. Ни ко мне, ни к моей крови он более не относится».

Гусев дочитал и поднял голову.

– Марта Игоревна. Я двадцать два года пишу акты и вам скажу как есть: у вас в третьем пункте люди не возвращаются. Вы понимаете, что вы подписываете?

– Понимаю.

– Там дома стоят.

– Там уже не дома, – сказала я. – Там стволы в подъездах. Михаил Петрович, я их туда пустила. Я не могу теперь вернуть людей в квартиры, куда вросло дерево.

Гусев посмотрел на бумагу, потом на меня.

– Тогда распишитесь вот тут, – сказал он. – И я тут, свидетелем. И Всеволод Андреевич. И Валентина Львовна.

– И я, – сказала Кира.

– У вас рука.

– У меня левая, – сказала Кира. – Я правой и распишусь. Я тут не для красоты сижу.

Расписались все пятеро. Гусев поставил число и время: четырнадцать часов пятьдесят минут.

Потом я встала на колени перед кленом, там, где корень выходил из-под снега, и положила ладони в землю, и земля стала мягкой, и приняла их до запястий, как двенадцатого мая.

Я читала вслух. Пункт за пунктом. Медленно, с паузами, как читают в присутственном месте.

На первом стало холодно.

Не отказ. Растерянность. У нее забирали то, чем она жила одиннадцать месяцев, единственное задание, которое она успела получить за четыреста лет, и она не понимала, как это можно забрать.

– Я знаю, – сказала я вслух. – Я знаю, что ты работала. Ты работала хорошо. Я дала тебе плохое задание.

На втором стало тепло.

На третьем пошло такое тепло, что у меня заломило кисти. Вода, оставшаяся на жиле. Открытые скважины. Двадцать восемь гектаров, которые не тронут.

На четвертом она заупрямилась. Тепло ушло, и ладони начало выдавливать наверх, мягко, но настойчиво, как выдавливает поплавок.

– Они не твои, – сказала я. – Они взяты по моим словам, а слова я забрала. Пусти.

Выдавливать перестало.

А на седьмом она встала намертво.

Я читала его четыре раза. Ни ко мне, ни к моей крови он более не относится. И каждый раз вокруг делалось холодно и пусто, и земля под ладонями твердела, и на четвертый раз я поняла, что она не торгуется и не мстит.

Она боится.

Четыреста лет она была одна. Один раз в поколение, иногда в три, рождался человек, который ее слышал, и это было все, что у нее есть. Мой седьмой пункт закрывал эту дверь навсегда: ни детей, ни внуков, ни правнуков, ни одного слышащего больше никогда.

Я сидела на коленях в мокром снегу и говорила с ней, как говорят с заказчиком, который не подписывает последний лист.

– Слушай меня, – сказала я. – Ты хочешь, чтобы тебя слышали. Я знаю. Я это поняла только вчера, на восемнадцати метрах, и мне стыдно, что за год я не догадалась.

Холод.

– Я не могу дать тебе мою дочь. У меня ее пока нет, но я не могу. Это не мое, чтобы отдавать.

Холод.

– Но я могу дать тебе одну, – сказала я. – Целиком. Не тридцать секунд на кухне. Не приказ и не торг. Один человек, который выслушает все, что у тебя есть, от начала до конца, и не уйдет посередине. Четыреста лет за один раз. Больше этого у меня нет. Меньше этого я тебе не предложу.

Долгая пауза.

Такая долгая, что Сева успел закурить, погасить и закурить снова.

А потом земля под моими ладонями стала теплой, и тепло пошло вверх по предплечьям, и я поняла, что мы договорились.

– Гусев, – сказала я. – Время.

– Пятнадцать двадцать две.

– Пишите: принято второй стороной.

Он записал. Я до сих пор считаю, что это был самый здравомыслящий человек из всех, кто там был.

Я легла на землю у корня и приложилась к ней ухом.

Как в восемь лет на даче, когда я хотела послушать поезд.

То, что было дальше, я не могу пересказать честно, и не потому, что там было страшно, а потому, что человеческий язык не рассчитан на такие объемы. Я попробую.

Сначала было болото.

Оно стояло здесь долго, дольше всего остального вместе взятого, и ему было хорошо, и это оказалось самым неожиданным: у нее было счастливое время, и она его помнила, и оно пахло тиной и багульником.

Потом воду свели, и стало сухо, и это была первая боль, и она была тупая и долгая, как ноющий зуб.

Потом пришли коровы, и это было щекотно.

Потом были триста лет, где почти ничего не происходило, кроме травы, воды и мороза, и я лежала и слушала, как растет трава, и это заняло не знаю сколько, и я плакала, потому что это было очень хорошо и очень длинно.

Потом война. Я не буду про это писать.

Потом бараки, теплотрасса, тепло под ней и мокрица у стенки коллектора.

Потом семьдесят лет дренажа.

Это было хуже всего. Не потому, что резко. Потому, что каждый день. Семьдесят лет подряд с нее снимали воду и уносили в трубу, и каждый день понемногу, и она не понимала, за что, потому что она вообще не умеет понимать за что.

И все эти четыреста лет к ней приходили люди и говорили ей слова, и она честно их исполняла.

«Не отдавай ее».

«Пусть стоит как стояло».

«Запомни, как было».

«Возьми что хочешь».

«Остановить разрушение».

Я лежала и слушала их все. До единого. И на каждом говорила вслух одно слово, потому что ничего другого у меня не было и потому что за четыреста лет ей его не сказал никто.

– Слышу, – говорила я. – Слышу. Слышу.

Мне потом рассказали, что я пролежала так одиннадцать часов.

Что мама держала мою голову на коленях, а Кира с Севой менялись каждые два часа, растирая мне ноги, чтобы я не отморозила их насмерть.

Что в девятом часу вечера пошел мокрый снег, и Гусев притащил из бытовки брезент и держал его надо мной на вытянутых руках, стоя, четыре часа подряд.

Что около полуночи у меня из-под ладоней пошел пар.

И что доступ уходил из меня видимо, снаружи: темные линии на руках бледнели от плеч вниз, к запястьям, медленно, как сходит вода.

Сама я помню только последние минуты.

Помню, что она стала тише. Не замолчала, а именно стала тише, как становится тише человек, которому наконец дали выговориться.

Помню, что последним, что я услышала, было не слово и не состояние.

Это было тепло у левой ладони. Небольшое, сухое, домашнее, как когда садишься спиной к печке.

А потом не стало ничего.

Не тишина. У тишины есть край, за которым что-то есть. Здесь края не было.

Я села.

Мир вокруг остался прежним. Мокрый снег, брезент, свет фонаря, мамино лицо в двадцати сантиметрах от моего. Все было на месте, все было видно и слышно ушами, и только из-под всего этого исчез фон, который я носила в себе с восьми лет и который последние одиннадцать месяцев считала собой.

Я посмотрела на свои руки.

Кожа на них была чистая. Никаких темных линий, никакого рисунка. Только ладони стали гладкими, как оплавленный пластик, и на подушечках пальцев не осталось ни одной линии.

С тех пор я не открываю телефон пальцем и не прохожу проходные по биометрии. В банке мне каждый раз вызывают старшего менеджера.

– Марта, – сказала мама. – Клен.

Я обернулась.

Отпечаток детской ладони на старом клене исчезал у меня на глазах. Не сходил, не бледнел. Кора под ним шевельнулась, разгладилась, и стала обычной корой, четырехсотлетней, в трещинах и лишайнике.

А за спиной, на Заречной улице, в трехстах метрах от нас, начала опадать стена.

Тополя не падали. Они оседали. Стволы теряли высоту ровно, как спускают воздух, и белая кора сползала с них длинными лентами, и из этих лент, из этой белой трухи, один за другим выходили люди.

Первым вышел мальчик в шапке.

Он вышел, постоял, огляделся и заплакал в голос, обиженно, как плачут девятилетние, когда все уже кончилось. В руке у него был зажат пакет с хлебом, за которым его послали.

Я побежала к нему, и он от меня шарахнулся, потому что не узнал.

Их вышло одиннадцать. Все, кого я выписала в блокнот. Смирнова Анна Павловна села прямо в снег и первым делом спросила про палки. Курочкины держались за руки и не отпускали друг друга до самой больницы. Кассирша из круглосуточного оказалась Ольгой Тимофеевной, ей было пятьдесят три, и она три года стояла у меня перед глазами безымянная.

Никто из них не помнил ничего. Для них прошла одна ночь.

Отец вышел последним, из старого клена, и он был не в коре, он просто вышел из-под корня, как выходят из погреба.

Мама стояла в десяти шагах и не двинулась с места.

Он подошел сам. Он был на двадцать один год моложе ее, в той же брезентовой куртке, с обветренным лицом, тридцати одного года от роду, и он смотрел на нее, и она на него.

– Валя, – сказал он.

– Ох, Игорь, – сказала мама. – Ну что же ты.

Вот и все, что они сказали друг другу в ту ночь.

Дальше было длинно и буднично, и на этом я закончу коротко, потому что чудеса кончились в ту ночь, а жизнь нет.

Одиннадцать человек объявились в городе за одно утро, и это сочли следствием эвакуационной неразберихи, потому что другого объяснения не было, а объяснение нужно всегда. Про Заречное написали, что грунты признаны непригодными. Двадцать восемь гектаров и Заречную улицу обнесли забором и включили в природоохранную зону, и я ходила по инстанциям с февраля по июнь, и в этом мне неожиданно сильно помог Гусев, потому что он умел разговаривать с людьми в кабинетах, а я умела только считать.

Скважины на площадке стоят открытые. Я слежу. Это теперь моя работа до конца жизни.

Гусеву вернули допуск в июне, после того как моя объяснительная дошла до комиссии. Мне свой не вернули, и правильно сделали. Я больше не подписываю отчеты. Я работаю в лесопитомнике за городом, считаю саженцы и веду журнал приживаемости, и меня это вполне устраивает.

Сева стоит у станка на изысканиях под Тюменью и звонит раз в месяц. Разговор всегда начинается одинаково: ну, как там, стоит? Стоит, говорю я.

Тихон Сергеевич живет в своих бараках, которые так и не снесли. Мы видимся раз в год, в тот февральский день, который он считает днем Ритиной смерти, и он больше не носит с собой кнопочный телефон с фотографией.

У Киры на левом предплечье темный древесный рисунок, и летом на него оглядываются. Она говорит, что это перевод, и хохочет.

Отец живет во Владимировке, у тети Нади. Документов у него нет, восстановить их невозможно, и он ловит рыбу, колет дрова и не выходит к чужим. Мама ездит к нему каждые выходные, и они сидят на крыльце, и она старше его на двадцать один год, и оба делают вид, что это не имеет значения.

Однажды я спросила ее, тяжело ли.

– Тяжело, – сказала мама. – А ты как думала.

И больше мы к этому не возвращались.

В июле я поехала в Заречное.

Забор там теперь настоящий, с калиткой и табличкой, и у меня есть ключ, потому что я по бумагам ответственная за режим. Внутри по пояс стоит разнотравье, в котловане вода, над водой стрекозы, и над двадцать шестой скважиной поднимается пар даже в жару.

Старый клен стоит, как стоял.

Я легла в траву у его корня и приложилась ухом к земле, потому что делаю это каждый раз и буду делать всегда.

Я ничего не услышала.

И не услышу. Ни через год, ни через двадцать, никогда.

Я лежала в траве, было жарко, в затылок мне лезли муравьи, и через некоторое время далеко, за рекой, прошел товарный состав, и земля донесла до моего уха его длинный низкий гул.

Просто поезд.

Я закрыла глаза и дослушала до конца.