Глава 9. Окно записи

Во вторник, в двадцать три сорок, я стояла через дорогу от здания на Проспекте Мира и считала окна.

Их было сто двенадцать. Горело четыре: два на четвертом этаже, одно на лестнице и одно у охраны в холле, за живой стеной из папоротника. Папоротник подсвечивали снизу, и от этого он выглядел так, будто ему хорошо.

За четыре дня мы сделали немного, но все, что успели, было бумажным. Мать перепечатала на машинке четыре тетради в двух экземплярах и один отдала Кириллу. Вера выбила себе пятый чайник, в поселковом салоне, за восемьсот рублей, и всю дорогу обратно держала руку на весу. Я написала на девяти листах, что должно произойти сегодня ночью, и раздала всем по листу, потому что если нас разрежут по одному, останется хотя бы бумага.

Аркадий четыре дня молчал и чинил прибор. К утру вторника прибор работал.

– Пошли, – сказала Вера.

Она приложила пропуск к турникету, и турникет открылся. Охранник поднял голову, посмотрел на нас пятерых и снова опустил, потому что на экране у него горело зеленое, а когда горит зеленое, человека нет.

Мы спустились на минус первый по служебной лестнице.

Склад носителей занимал весь этаж. Стеллажи в четыре яруса, проходы шириной в тележку, коробки из серого архивного картона, на каждой наклейка с номером сеанса и годом. Пахло картоном и холодом. Свет включался секциями, по движению, и загорался за нами с задержкой в шаг, так что мы все время шли в темноту, а позади оставалась освещенная дорога.

– Здесь все, что у людей забрали, – сказала Вера. – Фотографии, письма, диктофонные записи, вещи. Мы их не выбрасываем. Мы их подняли этими вещами, и по правилам носитель хранится, пока дело открыто.

– Зачем?

– Чтобы было чем дорезать, – сказала она. – Когда полевой выходит по адресу, он берет из коробки одну вещь. Показывает, человек поднимается, и тогда с ним можно работать. Без вещи он ничего не поднимет.

Марина шла первой и считала ряды вслух. На двадцать втором она свернула.

Коробка позиции четвертой стояла на второй полке снизу. Вера сняла ее и поставила на тележку, и я открыла.

Сверху лежали фотографии. Штук тридцать, без альбома, стопкой. Свадьба, которую я знала по стене в коридоре, только на этой были четверо. Дача, четверо. Море, четверо. Женщина лет тридцати пяти держит за руку девочку в желтой куртке, и у девочки в волосах, над ухом, голубая пластиковая бабочка.

Я стояла и держала эту фотографию, и ничего не происходило. Никакого узнавания. Я смотрела на девочку, как смотрят на чужого ребенка в чужом отпуске.

– Так и будет, – сказала Вера тихо. – Картинка без входа. Вы можете эту стопку наизусть выучить, и не вспомните ни секунды.

Мать взяла одну фотографию, посмотрела и положила обратно лицом вниз.

Под фотографиями лежала тетрадь в клеточку, исписанная детским почерком, кассета в треснувшей коробке и мужские наручные часы с порванным ремешком. Я закрыла крышку.

– Сеанс один, – сказала я. – Первый ряд.

Первый ряд был короче остальных и стоял отдельно, у стены, за перегородкой из сетки. Дверца была не заперта. Коробка номер 000001 оказалась единственной на всей полке, и картон на ней был другой, старый, темно-желтый, и наклейка была не печатная, а написана от руки.

Аркадий взял ее сам. Я не успела сказать ни слова, и правильно, что не успела.

Он поставил ее на пол, сел рядом и снял крышку.

Внутри лежала одна детская фотография, кассета и сложенный вчетверо лист.

Он развернул лист и прочитал. Мы стояли и не смотрели.

– Тут написано моей рукой, – сказал он хрипло. – «Материал не уничтожать. Хранить до моего запроса». И дата.

– Двадцать второе сентября, – сказала Вера.

– Двадцать второе сентября, – сказал он.

Свет за спиной погас, потому что мы долго не двигались, а следующая секция еще не зажглась, и в этой полосе темноты между стеллажами кто-то сказал:

– Вы стоите в двадцать втором ряду. Там камера.

Он вышел из темноты спокойно, не спеша. Лет пятидесяти, в темной куртке, с сумкой через плечо, обычный до полной незаметности, из тех людей, которых невозможно потом описать. В руке у него ничего не было.

Вера шагнула передо мной.

– Глеб, – сказала Марина.

– Марина Сергеевна.

– Ты сегодня не в поле.

– Я в поле с двух десяти, – сказал он. – А до двух десяти я тут, потому что мне тут спокойнее, чем дома. Дома у меня телевизор.

Он посмотрел на меня, и я узнала этот взгляд. Так смотрят на человека, о котором все знают.

– Реммер, – сказал он. – Четырнадцатая строка.

– Вы приходили ко мне месяц назад.

– Приходил. Опрос жилищных условий, планшет, бахилы. Вы дали мне чаю. У вас оранжевый чайник, и вы сказали, что не помните, зачем его купили.

Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

– Это вы оставили заколку на лестнице.

– Я, – сказал он. – Это пробник. Кладешь вещь и смотришь, поднимется человек или нет. Вы подняли. Вы ее взяли и держали в кулаке до самой машины. Я стоял на пролете выше и все видел.

– Зачем тогда не тронули?

Глеб пожал плечами.

– Наряд был на два десять во вторник, – сказал он. – Я не хожу раньше наряда. Я не зверь, я по графику.

– Вы сорок человек по графику вырезали, – сказала Вера.

– Триста шестьдесят, – сказал он спокойно. – За восемь лет. И меня вырезали тоже, если вам интересно. Двенадцать лет назад, полностью, в ноль. Меня на эту работу и взяли за это: нас нельзя шантажировать и нельзя резать второй раз, потому что нечего. Я не помню, кем я был. Я помню, что в ноябре мне бывает плохо, и все.

Он сказал это без нажима, как говорят про больную спину.

– Уйдите, – сказала я.

– Не могу.

– Тогда стойте здесь, – сказала Вера и достала из кармана халата ампулу.

Я никогда не видела, чтобы человек так менялся в лице. Глеб отступил на шаг, и в этом шаге было все: он знал, что в ампуле, и он боялся ее больше, чем нас пятерых.

– Он пустой, Вера, – сказала Марина. – В нем нечего гасить.

– Я знаю, – сказала Вера. – Он тоже знает. Поэтому он и стоит.

Глеб постоял, потом сел на нижнюю полку, снял сумку и поставил рядом.

– В два десять я встану и пойду, – сказал он. – Что до двух десяти, мне все равно.

Мы оставили его сидеть.

Диспетчерская была на минус втором, в конце коридора, за дверью без таблички. Шесть столов, четыре темных монитора, доска со списком адресов, разграфленная маркером. Вдоль стены стоял шкаф с оборудованием, а в углу, на отдельной тумбе, матричный принтер с заправленной бумагой в рулоне, из тех, что с дырочками по краям.

– Наряды печатают на бумаге, – сказала Марина, поймав мой взгляд. – Внутреннее правило, с первого года. Электронный наряд может быть скорректирован. Бумажный нет.

– Они сами это придумали, – сказала я.

– Они знают про бумагу больше вашего, – сказала Марина.

Аркадий поставил прибор на стол, размотал кабель и воткнул его в разъем на стене, под доской, который я приняла за розетку. Экран налился зеленым.

«ДОСТУП: СОТНИКОВ А. Л. УРОВЕНЬ 0».

«ОПИСЬ АКТИВНА. ЗАПИСЕЙ: 96 412».

«ПРОХОД 1149. ВЫХОД ЧЕРЕЗ 1 ЧАС 48 МИНУТ».

Я пододвинула стул и села.

– Как искать по фамилии?

Руки Аркадия сделали это раньше, чем он ответил. Он вбил четыре символа, и на экране пошли строки.

СОКОЛОВА ЕЛЕНА ВАДИМОВНА. ДЕЛО 41 902. ТИП В. ЗАКРЫТО. ДОРЕЗКА ЧЕРЕЗ 6 СУТОК. АДРЕС АКТУАЛЕН.

Я сидела и смотрела на слово «актуален».

– Она жива, – сказала я.

– Разумеется, жива, – сказала Марина. – Никто никого не убивает. Это было бы дорого и незаконно.

– Она ходила на наши вторники. Она сидела за нашим столом.

– Она и сейчас где-то сидит, – сказала Марина. – И не помнит ни вас, ни столовую.

Вера подошла и встала у меня за спиной. Я услышала, как она задержала дыхание.

– Вадимовна, – сказала она.

– Что?

– Моего мужа звали Вадим, – сказала Вера. – Я это знаю, потому что это написано у меня в паспорте на странице «семейное положение». Я его не помню. Я помню только фамилию, с которой я жила до халата.

Она сказала это и не договорила. Я обернулась.

Вера стояла белая, с приоткрытым ртом, и держалась за спинку моего стула.

– Соколова, – сказала она. – Меня зовут Вера Соколова.

В диспетчерской было очень тихо. Гудел вентилятор в шкафу.

– Пятый чайник, – сказала я. – Тот, который вы не стали выбивать.

– Я не знала, считать ли, – сказала Вера. – Я думала, пятый это человек, которого я должна была стереть. Я думала, что это вы.

– Это ваша дочь, – сказала я. – И это моя Лена. Она жила в квартире, где на кухне стоял оранжевый чайник. Я прожила там половину детства. Я поэтому купила себе такой же и не смогла объяснить зачем. И вы поэтому выбили их себе четыре штуки на запястье.

Вера села на пол. Просто сложилась и села, спиной к шкафу, и Аркадий подал ей воды в чьей-то чужой кружке, и она пила и стучала зубами о край.

Мать стояла в дверях, у косяка, и молчала, и я видела, что она давно все поняла и держала это в себе от самой первой минуты, потому что обещала сказать только при Аркадии.

– Двадцать девятое, – сказала я. – День рождения Лены.

– Двадцать девятое, – сказала мать.

Я повернулась к экрану.

– Печатайте опись, – сказала я.

Аркадий не двинулся.

– Всю? – спросила Марина.

– Всю. Девяносто шесть тысяч четыреста двенадцать строк. Фамилия, что забрали, у кого забрали, номер коробки на складе.

– Это четыре часа печати, – сказала Марина. – И полтонны бумаги.

– Триста килограммов, – сказала я. – Я считала.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Вы понимаете, что это конец компании?

– Я понимаю, что это девяносто шесть тысяч писем, – сказала я. – Не публикация. Не разоблачение. Письмо каждому. «У вас забрали такого-то, такого-то числа, по вашей заявке, вещи лежат в коробке номер такой-то, можете прийти и забрать, а можете не приходить». Имя на бумаге ничего не возвращает, вы сами мне это сказали на кухне. Имя на бумаге дает человеку четыре месяца форы и возможность сесть, прежде чем к нему это придет.

– Четыре месяца?

– Вы сказали, полгода, если не косить, – сказала я. – Значит, у самых свежих есть полгода, у старых меньше. Значит, надо успеть с письмами.

Марина медленно села на край стола.

– Это и есть ваш план, – сказала она. – Бумага.

– Это единственное, что они не могут скорректировать, – сказала я. – Вы сами держите наряды в рулоне.

– А те двадцать две тысячи, – сказала Марина. – Утраты, насилие, стыд. Вы им тоже пошлете письмо и будете спокойно спать?

– Нет, – сказала я. – Спать я не буду. Но выбирать за них я тоже не буду. Вы двадцать лет выбирали за людей, и у вас получилось девяносто шесть тысяч человек, которые не знают, что у них отняли. Я не хочу быть вами с другим знаком.

Марина молчала.

– Мне нужен глухой протокол хотя бы на пятьсот человек, – сказала она наконец. – На тех, кто точно не выдержит. У меня есть список. Я его составляю три года.

– У вас есть список, – повторила я.

– Да.

– И вы его составляли три года, по своему разумению, в одиночку, без их ведома, – сказала я. – Марина, вы слышите себя? Вы хотите вылечить компанию компанией.

Она отвернулась.

– Печатайте, – сказала я Аркадию.

Он положил пальцы на клавиатуру. Пробежал по ней. Принтер в углу дернулся, крякнул, и первая строка пошла с тем ржавым визгом, который я не слышала со школы.

Я встала и подошла к нему. Бумага шла ровно, ползла вниз и складывалась гармошкой в лоток.

РЕММЕР ОЛЬГА АНДРЕЕВНА. ДЕЛО 12 004...

Я вернулась к терминалу.

– Теперь проход, – сказала я. – Отменяйте.

Аркадий набрал. Экран моргнул.

«ОТМЕНА ПРОХОДА 1149. УРОВЕНЬ 0. ПОДТВЕРДИТЕ».

Он набрал снова. Экран моргнул еще раз, и на нем появилось то, чего никто из нас не ждал.

«КОНТРОЛЬНЫЙ ВОПРОС АВТОРА: КОГО МЫ ХОРОНИЛИ 22.09».

Пальцы Аркадия остановились над клавишами.

Он держал их так секунд десять. Потом опустил и положил ладони на колени.

– Я не знаю, – сказал он.

– Наберите что-нибудь, – сказала Марина. – Руки знают.

– Руки не знают, – сказал он. – Руки знают команды. Это не команда. Это имя.

Он сидел, ссутулившись, и смотрел на зеленые буквы, и я видела в его лице то же самое, что видела в зеркале все эти недели: человек шарит внутри себя в темноте и натыкается на гладкую стену.

Принтер визжал. За стеной, в коридоре, было тихо.

«ВЫХОД ПРОХОДА ЧЕРЕЗ 1 ЧАС 31 МИНУТУ».

Я посмотрела на часы, потом на коробку 000001, которую мы принесли со склада и поставили на пол у двери. Потом на свою сумку, где лежали кассетный диктофон и детская заколка, обе вещи из моего собственного наряда, из графы «материал для подъема».

– Вера, – сказала я. – Окно у меня сейчас открыто?

Вера подняла голову.

– Открыто, – сказала она. – У всех в графике открыто, их потому в график и ставят. Ада, не надо.

– Прибор может держать окно, если не давать препарат?

– Может, – сказала она. – Это то же самое, что откат. Четыре с половиной процента, Ада. Я тебя прошу.

Я расстегнула сумку и достала диктофон.

– Он не вспомнит, пока не увидит, что это переживают, – сказала я. – И я не смогу отправить девяносто шесть тысяч писем про то, чего сама не взяла.

Я вставила кассету, поставила диктофон на стол рядом с прибором и положила рядом заколку, голубую, с облезшим крылом.

– Ставьте меня первой, – сказала я и нажала на клавишу.