Глава 5. Шесть

Дверь открывалась медленно, будто кто-то за ней тянул время, будто у этого «кто-то» было право не спешить. Я стояла и не могла двинуться, потому что женщина в проеме была моей матерью. Не похожа на нее – была ею. Тот же наклон головы, та же тяжелая линия у рта, которую я видела в зеркале у себя, когда уставала до бессилия. И все же я не помнила ее лица. Я смотрела на него и впервые в жизни понимала, что узнаю, а не вспоминаю. Разница между этими словами оказалась размером с пропасть.

Она держала диктофон – старый, кассетный, с поцарапанным окошком, – и красный огонек записи тлел, как уголек. Палец на кнопке не двигался.

– Мама? – сказала я. Слово вышло хриплым и чужим.

Женщина с шестью чайниками на запястье посмотрела на меня – и я увидела, как ее брови сошлись, как она попыталась вызвать во мне хоть что-то и не смогла. Она не узнавала. Ни меня, ни, кажется, ту, что стояла в двери.

А потом женщина в проеме сказала:

– Не называй меня так. Пока не называй. – Голос у нее был низкий, ровный, будто она репетировала эту фразу много лет и наконец произнесла. – Ты меня видишь?

– Вижу.

– А помнишь?

Я молчала. Правильный ответ был – нет. Я его знала, и от этого знания у меня во рту стало сухо.

– Правильно, – кивнула она. – Я тоже тебя не помню. Но я знаю, кто ты. Знаю уже восемь лет. – Она шагнула внутрь, прикрыла за собой дверь – не в свою очередь, а до щелчка, – и перевела взгляд на женщину с четырьмя чайниками. – Здравствуй, Вера.

Вера. Женщина с четырьмя чайниками вздрогнула, как от удара. Имя упало в комнату и осталось лежать между нами, как брошенное пальто.

– Откуда вы… – начала Вера, и осеклась. – Я вас не знаю.

– Знаешь, – спокойно сказала моя мать. – Просто тебе вырезали это вместе с половиной сердца. – Она подняла диктофон, чуть повернула его к нам, будто показывала вещдок. – Здесь все. Все шестнадцать лет. Наша квартира, кухня, где мы пили чай, ты, я, она. – Кивок в мою сторону. – И то, что вы с ней обе стерли. Кто-то очень постарался, чтобы вы друг друга не нашли. И почти получилось.

– Почти? – переспросила я.

– Ты здесь, – сказала она. – Значит, нет.

Она говорила ровно, но у меня за спиной дышала Вера – часто, коротко, как человек, взбирающийся в гору. Я обернулась. Вера смотрела на свое запястье, на четыре оранжевых чайника, и лицо у нее было такое, будто она впервые видела собственные руки.

– У меня было пятое, – прошептала она. – Я… я всегда чувствовала, что был пятый. Думала – показалось. Думала – я с ума схожу.

– Не сходишь, – сказала моя мать. – Тебе просто оставили метку, чтобы ты не забыла совсем. Чтобы искала. Как я искала. Одиннадцать лет по архивам «Мемории», по их утечкам, по их уволенным техникам. Я знаю, что вы обе сделали. Каждую вашу процедуру. И знаю, кто их заказывал.

– Кто? – мы спросили это одновременно, я и Вера, и от этого хором у меня по коже пошел холод.

Мать не ответила. Она наконец нажала кнопку, и диктофон зашипел, зашуршал, и из него пошел голос – мой собственный, на шестнадцать лет моложе, тонкий и злой:

– «…не хочу ее помнить. Слышишь? Совсем не хочу. Сделайте так, чтобы ее не было. Не только у меня. Вообще. Чтобы она нигде не осталась…»

Я услышала, как Вера тихо ахнула.

А потом диктофон щелкнул сам собой. Красный огонек погас. И в наступившей тишине стало слышно, отчетливо, как за дверью – за той, за первой, которую я в спешке не заперла, – кто-то прислонился к ней спиной и медленно, с наслаждением, провел по дереву ногтем. Один раз. Другой. Третий.

Я смотрела на мать, и она смотрела на меня, и я поняла, что она тоже боится – впервые за все это время ее лицо дрогнуло.

– Кто там? – спросила я.

Мать покачала головой, прижала палец к губам. И прошептала одними губами, так, что я скорее угадала, чем услышала:

– Это не за тобой. Это за мной. Я думала, у меня больше времени.

Она сунула диктофон мне в руку – горячий, еще теплый от ее пальцев, – и в то же мгновение шаги за дверью стихли. Полная, глухая тишина. Такая, в которой слышно, как бьется в горле кровь.

Дверная ручка медленно повернулась.