Глава 4. Слепая зона

Я смотрела на нее, и слова застревали где-то в горле, между глоткой и легкими. Она не знала, кто я. Она – человек, который должен был меня стереть, – не имела ни малейшего понятия, что я стою перед ней. Но самое страшное было не это. Самое страшное было в том, что я вдруг поняла: я тоже не знаю, кто она.

– Фамилия в блокноте, – выдохнула я. – «Хворостова». Это вы?

Она улыбнулась – той же кривой, горькой улыбкой, от которой у меня мурашки побежали по спине.

– Хворостова – это имя, которое мне выдали вместе с белым халатом. Как и всем здесь. Семь лет я удаляла чужие воспоминания, и ни разу меня не назвали по-настоящему. Здесь нет имен, – она постучала пальцем по виску. – Только процедуры. Только кабинеты. Только номера.

– Но в блокноте, – я сглотнула, – в блокноте напротив даты двадцать девятого была фамилия. Моя. Не знаю, как она туда попала, но это была моя фамилия.

– Это не блокнот, – сказала она вдруг, и голос ее дрогнул. – Это реестр. Тысяча четыреста двадцать три имени. За семь лет. И я думала, что знаю, зачем он нужен. Я думала, что веду учет. А потом стала замечать… – она оборвала себя и посмотрела в сторону двери.

Там, за стеклянной перегородкой, в коридоре кто-то прошел. Медленно. Не торопясь.

– Здесь есть камеры? – спросила я шепотом.

– В коридоре есть. В кабинетах – нет. Мы – врачи, – она усмехнулась, – нам положена приватность. Только вот я больше не уверена, что нас считают врачами. А не расходным материалом.

Она встала, подошла к двери, щелкнула замком, потом вернулась к столу и села напротив меня, так близко, что я чувствовала запах кофе у нее на дыхании.

– Я скажу тебе то, что не говорила никому. Потому что ты – первая, кто пришел ко мне по своей воле, а не по направлению. Слушай внимательно. Удаление воспоминаний – это не стирание. Это перенос. Их не уничтожают. Их… извлекают. Целиком, как орган. И эти воспоминания куда-то деваются.

– Куда? – выдохнула я.

– Я не знаю. Но я знаю, что у меня их забрали четыре раза, и каждый раз после этого менялось что-то еще. Не то, что я помню. То, что помнят обо мне другие. Меня удаляли из жизней живых людей. И каждый раз, когда меня забывали, я чувствовала, как будто… – она помолчала. – Как будто я проваливаюсь. Становлюсь чуть менее настоящей. Чуть более плоской. Как рисунок, который стирают ластиком, кусок за куском.

Я замерла. Потому что поняла. Я поняла, что за неделю до того, как я нашла у себя в почте странное письмо с одним-единственным словом – «Хворостова», – я перестала узнавать себя в зеркале. Не лицо менялось. Лицо было мое. Но что-то внутри, что должно было быть мной, – съеживалось.

– Четыре раза, – повторила я медленно. – Четыре чайника. А тот, кто стер себя сам… пятый.

Она не ответила. Вместо этого она снова закатала рукав и коснулась того места, где чайников было четыре, а пятого не было. Между третьим и четвертым оставался просвет – слишком широкий, слишком заметный, как пропущенный зуб в идеальном ряду.

– Пятый чайник, – сказала она, – я не стала выбивать. Я не знала, считать ли его. Потому что пятый был не воспоминанием. Пятый был человеком. Человеком, который должен был стать следующим. И я должна была его стереть, а вместо этого… – она замолчала и посмотрела мне прямо в глаза. – Вместо этого я записала его в реестр. Под своей собственной фамилией.

Тишина в кабинете стала вязкой, как смола.

– Вы записали меня, – прошептала я, – под своим именем.

– Нет, – она покачала головой. И тут я впервые заметила, что в ее глазах, темных, почти черных, есть то же самое, что я видела в зеркале: голод. Голод по собственному прошлому. – Я записала себя. Потому что я никогда не записывала сюда никого по-настоящему. Все эти имена, – она провела рукой по воздуху, – это были призраки. Люди, которых я удаляла, и люди, которых забывали обо мне. Я просто вела счет. Год за годом. А потом в моей памяти появился просвет, где должно было быть лицо – и я поняла, что я забыла того, кто был мне ближе всех.

Я поднялась, не чувствуя ног.

– О ком вы?

– О себе, – ответила она тихо. – Я забыла себя. Той, настоящей. Той, у которой была дочь. Девочка, у которой… – она осеклась и посмотрела на меня так, что у меня внутри все оборвалось. – У которой был день рождения двадцать девятого числа. И в этот день ее мать стерли из ее жизни. А потом стерли у нее самой – этот день.

Я не могла дышать. Я смотрела на нее – на женщину с четырьмя оранжевыми чайниками на запястье – и вдруг, впервые за неделю, зияющая дыра в моей памяти, та, что шестнадцать лет назад, там, где должно было быть что-то огромное и страшное и любимое одновременно, – дыра эта вздрогнула и стала пульсировать.

– Вы не знаете, кто я, – сказала я, и голос мой сел. – Вы сказали, что не имеете понятия, кто я такая.

– Не знаю, – кивнула она. – И это меня пугает. Потому что, – она сглотнула, – когда я смотрю на вас, у меня внутри, там, где у меня должно быть сердце, – там пусто. И я боюсь спросить.

За стеклом снова кто-то прошел. На этот раз шаги остановились. Прямо у двери.

– Двадцать девятое, – прошептала я. И потянулась к вороту своей рубашки. И медленно, так, как показывают в этих глупых триллерах, которые я всегда высмеивала, – расстегнула верхнюю пуговицу. На ключице, там, где я прятала ее ото всех, спала маленькая, почти незаметная, наспех сделанная татуировка.

Оранжевый чайник. Пятый.

Она вскочила. Стул с грохотом упал. Она смотрела на мою ключицу, и лицо ее менялось – старело на глазах, разваливалось на части, как дом, из которого вынули несущую стену.

– Этого не может быть, – выдохнула она. – Я бы запомнила. Я бы… – она потянулась было ко мне, но в этот момент дверь за моей спиной щелкнула. Не запертая – та, что я в спешке не проверила, – а вторая, та, что вела из соседнего кабинета, из кабинета семнадцать, того, что был заперт, того, что я так и не открыла.

Мы обе обернулись. Дверь медленно отворилась. За ней стояла я сама. Даже не так: за ней стояла женщина, как две капли воды похожая на мою мать, – та, чье лицо я забыла, та, чье имя я не могла вспомнить, – и она смотрела на меня, и в руке у нее был включенный диктофон.

А на ее запястье было шесть чайников.