Глава 1. Четыре пустых места

Первое, что вам говорят в «Мемории», — что удаление не стирает событие. Оно стирает только вашу связь с ним.

Девушка на ресепшене объясняет это заученно и ласково, как стюардесса про кислородные маски. Событие останется в мире: чек сохранится, свидетели не оглохнут, шрам не рассосётся. Исчезнет только то, что делает событие вашим. Оно станет чужой историей, услышанной в очереди.

— Люди боятся, что забудут себя, — говорит она. — Наоборот. Вы наконец станете собой без лишнего.

Я удалила четыре события.

Первое — двадцать второе марта, вечер. Второе — три дня в больнице, о которых я знаю только по выписке. Третье — разговор на кухне, после которого я неделю не выходила из дома. Четвёртое я не помню даже по номеру: в договоре оно называется «эпизод Д», и рядом моя подпись, очень ровная.

Всё это стоило мне полутора годовых зарплат и одного вечера.

И полтора года мне было хорошо. Правда хорошо. Я снова спала, я взяла ипотеку, я купила глупый оранжевый чайник. Я рекомендовала «Меморию» двум подругам, и одна пошла.

А потом в марте мне не позвонила мама.

Не в смысле забыла поздравить. Она не позвонила вообще — ни в марте, ни в апреле. Я приехала сама, без предупреждения, с тортом, и стояла на лестничной клетке, и она открыла дверь и посмотрела на меня вежливо.

— Вы к кому?

Есть вещи, которые тело понимает раньше головы. У меня отнялись пальцы, и торт я поймала коленом.

— Мам, — сказала я. — Это я. Ада.

Она нахмурилась. Я видела, как она честно ищет — по-настоящему честно, так ищут ключи, когда опаздывают.

— Простите, — сказала она с искренним огорчением. — У меня сын. Дочери нет.

И это была не деменция. Ей пятьдесят девять, она ведёт кружок керамики и помнит дни рождения одиннадцати учеников.

За её спиной, в коридоре, висели фотографии. Я знала эту стену наизусть: слева свадьба, в центре дача, справа мы вчетвером на море.

На даче было трое. На море — трое.

А между фотографиями обои были чуть темнее ровными прямоугольниками — там, где раньше висело что-то ещё.

Я не помню, как доехала домой. Помню, что позвонила Кириллу, с которым дружу с института, и сказала:

— Скажи мне мою фамилию.

— Ты пьяная?

— Скажи фамилию.

— Реммер, — сказал он. — Ада Реммер, что за игры.

Я села на пол в прихожей и минут пять просто дышала. Кирилл помнил. Значит, не все. Значит, это не мир сошёл с ума, а что-то конкретное, ограниченное, с границами — а всё, у чего есть границы, можно нарисовать.

Я стала рисовать.

Метод был простой и унизительный: я обзванивала всех, кого знала, и под глупыми предлогами проверяла, существую ли я для них. За две недели я обзвонила сто восемнадцать человек.

Девяносто четыре меня помнили.

Двадцать четыре — нет.

Я выписала этих двадцать четырёх в таблицу. Мама. Тётя Женя. Мой научный руководитель. Соседка снизу, с которой мы восемь лет здоровались. Бывший начальник. Девушка из книжного, которая откладывала мне новинки. Врач. Ещё восемнадцать.

Три ночи я искала между ними общее и не находила. Разные города, разные возрасты, разные способы знакомства. Потом я сделала то, чему меня научили в лаборатории: перестала искать общее в людях и стала искать общее во времени.

Я выписала для каждого дату последнего контакта, который они помнят.

И вот тут таблица легла.

Двадцать четыре даты собрались в четыре плотных грозди. Двадцать второе марта. Конец мая, три дня подряд. Одиннадцатое сентября. И четвёртая гроздь — февраль, точную дату я не знаю.

Это были мои удаления.

Люди, которые меня забыли, были людьми, которые как-то соприкасались с теми самыми четырьмя событиями. И забыли они не событие. Они забыли меня. Всю. От первой встречи до последней, включая двадцать лет, не имеющие к этому никакого отношения.

Я перечитала договор.

Он был на одиннадцати страницах, и я, конечно, читала его тогда — я всё читаю. Пункт 4.3 я даже помню наизусть, потому что он мне понравился своей честностью: «Клиент понимает, что процедура необратима».

А вот пункт 4.7 я тогда прочитала и не поняла. И, что хуже, не заметила, что не поняла.

«Событие удаляется как связный объект. Клиент соглашается, что для сохранения связности объекта могут быть скорректированы сопряжённые носители».

Сопряжённые носители.

Событие — это не картинка. Событие — это узел, в который завязано несколько человек. Нельзя вынуть узел и оставить верёвки висеть: они разойдутся, и человек однажды спросит себя, почему на этой фотографии он стоит боком, обняв воздух.

Поэтому чистят всех. Аккуратно, до края. Проще всего вырезать не эпизод, а участника — и участником была я.

Я заплатила полтора года зарплаты за то, чтобы двадцать четыре человека перестали меня знать.

В офис на Проспекте Мира я приехала в понедельник, к открытию, с распечаткой договора и жёлтым маркером на пункте 4.7.

Там всё было как раньше. Светлый холл, живая стена из папоротника, запах чего-то цитрусового, музыка на грани слышимости. За стойкой сидела другая девушка, но улыбалась та же самая улыбка.

— Ада Реммер, — сказала я. — Клиент. Договор двадцать четыре дробь семь-восемь-один.

Она набрала номер, и лицо у неё стало точно таким, какое бывает у человека, увидевшего в чужой медкарте что-то не для его глаз.

— Секундочку.

Секундочка длилась двадцать минут. Потом вышел мужчина лет сорока, в свитере, с очень мягкими манерами, и сказал, что он Артём и что он мне всё объяснит.

Я положила перед ним распечатку.

— Сопряжённые носители, — сказала я. — Это люди?

— Это узлы, — сказал Артём.

— Узлы — это люди?

— Ада, — сказал он, и от того, как мягко он произнёс моё имя, мне стало нехорошо. — Вы подписали информированное согласие. Мы восемь минут проговаривали именно этот пункт, у нас есть запись.

— Покажите.

Он показал. На экране планшета я, полтора года назад, в этом же кресле, внимательно слушаю и киваю. Звук был чистый. Артём в записи произносит: «...могут быть скорректированы сопряжённые носители», и я в записи говорю: «Да, я понимаю».

Я смотрела на себя и не узнавала ни одной секунды.

— Это было в тот же день, когда вы удаляли эпизод Д, — сказал Артём очень доброжелательно. — Разговор попал в границы эпизода.

Он объяснял это как удачное совпадение. Вежливо. С сочувствием.

Я вышла на улицу и минут десять стояла у входа, глядя на живую стену через стекло.

Компания стирает у клиента память о том, как ей объясняли, что она стирает память. И у неё есть на это подписанная бумага. И бумага честная.

В чате «Вышедшие» я оказалась через месяц. Его нашла не я — меня нашли, что должно было меня насторожить сразу.

Нас было сорок с чем-то. Люди, у которых пропали куски биографии не изнутри, а снаружи. Женщина, у которой муж помнит свадьбу, но не помнит невесту. Парень, вычеркнутый из собственного диплома: работа есть, фамилия другая. Мужчина шестидесяти лет, которого не узнаёт брат-близнец.

Мы встречались по вторникам в бывшей столовой на Каширской, и первые разы это было почти весело. Мы шутили, что нас не существует, и по этому поводу пили дешёвый чай.

Потом пропала Лена.

Не в смысле уехала. В смысле — на следующем вторнике за столом сидело на человека меньше, и никто, кроме меня, не заметил. Я спросила про Лену. На меня посмотрели вежливо.

— Какая Лена?

В нашем чате было сорок два участника. Стало сорок один. История переписки при этом выглядела совершенно связной: её реплик там не было никогда.

Я завела вторую таблицу.

За шесть недель из группы вышли — я не могу сказать «умерли», у меня нет для этого слова — четверо. Каждый раз остальные не помнили. Каждый раз я помнила, потому что вела записи от руки, в бумажном блокноте, который никто не может скорректировать.

И тогда я поняла, что искала не то.

Я всё это время думала, что я жертва побочного эффекта. Что где-то есть алгоритм, который слишком широко берёт.

Но у побочного эффекта нет расписания.

Я разложила даты четырёх исчезновений и посчитала интервалы. Девятнадцать дней. Девятнадцать. Девятнадцать. Двадцать.

Двадцатый выбивался, и я почти обрадовалась — почти. Потом посмотрела календарь: то воскресенье было праздничным.

Они не сбоят. Они работают по графику, с выходными.

Я сидела на кухне со своим глупым оранжевым чайником и считала дальше, потому что дальше считать было легко.

Следующий вторник — послезавтра.

А потом я вспомнила ещё одну вещь, и вот от неё мне стало по-настоящему холодно.

В моём договоре четыре удаления. Я оплатила четыре и подписала четыре.

Но в личном кабинете «Мемории», в разделе «История обращений», стоит цифра пять.