Глава 6. Тот, кто забыл меня первым

Ручка повернулась до конца и замерла. Я смотрела на нее, как смотрят на змею, которая еще не решила, куда поползет. За спиной у меня была мать, впереди – запертая вторая дверь, а между ними – я, с горячим диктофоном в руке, и Вера, которая вжалась в стену так, будто хотела в ней раствориться.

– Не открывай, – выдохнула мать мне в затылок. – Слышишь? Не открывай, что бы там ни было.

– А если это ключи? Если это кто-то из твоих?

– У меня нет «своих», – сказала она, и в голосе ее было столько горечи, что я почти поверила. – У меня давно никого нет. Я одна, и это было мое единственное преимущество.

Дверь не толкнули. Ее просто... отпустили. Я услышала, как ручка мягко вернулась на место – щелк, – и в коридоре за дверью кто-то отошел на пару шагов. Не убежал. Отошел. Как человек, который сделал свое дело и теперь не спеша уходит.

Я рванула вперед раньше, чем успела подумать. Мать схватила меня за локоть, но я уже вывернулась, уже дернула первую дверь – ту самую, незапертую, – и вылетела в коридор.

Пусто.

Длинный коридор, лампы дневного света через одну, вытертый линолеум. Никого. Только в самом конце, там, где коридор поворачивал к лестнице, на секунду мелькнула тень – не человек, а как будто человек, – и исчезла.

Я добежала до поворота. Лестничная клетка. Тишина. Сверху, с пятого этажа, доносился чей-то телевизор – бормотание диктора, смех в студии. Обычная жизнь. Такая обычная, что мне захотелось закричать.

На перилах, там, где начинался пролет вниз, лежала вещь. Маленькая. Я наклонилась.

Это была детская заколка. Пластиковая, в форме бабочки, с облезшей с одного крыла краской. Голубая с серебром. Я знала эту заколку. Я не помнила, откуда, но знала – так, как знаешь собственное имя, не вспоминая, когда его выучил.

Я взяла ее. Пластик был теплый. Не от батареи – батареи здесь под окном были холодные, я проверила. Теплый, как будто ее только что держали в кулаке.

Когда я вернулась, мать сидела на полу, спиной к двери, и Вера прикладывала ей к вискам смоченную в чем-то салфетку. Я не сразу поняла, что́ в бутылке – нашатырь. Мать была белая, как бумага, и дышала часто, коротко.

– Нашла? – спросила она, не открывая глаз.

– Заколку. Детскую. Бабочку.

Мать открыла глаза. Медленно, как будто это стоило ей усилия.

– Голубая с серебром?

– Да.

– Твоя, – сказала она. – Тебе было шесть. Ты ее потеряла в тот день. И я тебе врала, что мы ее найдем, потому что не хотела, чтобы ты плакала.

– В какой день?

Мать молчала. Вера переводила взгляд с нее на меня и обратно, и в ее глазах было то же, что и у меня, – понимание, что мы стоим на краю чего-то, что уже нельзя развидеть.

– В какой день, мама?

– В тот день, когда ты заказала первое удаление, – сказала она. – Не свое первое. Чужое. Мое.

Я села на пол. Прямо там, в коридоре, у двери, с заколкой в кулаке. Ноги не держали.

– Я не понимаю.

– Понимаешь, – сказала мать. – Просто еще не разрешаешь себе. – Она выпрямилась, отняла у Веры салфетку, положила ее на колено. – Ты была маленькая. Тебе было шесть. И ты сделала то, что делают все дети, которых слишком сильно любят и слишком часто оставляют. Ты решила, что тебя бросили, потому что ты плохая. А потом выросла и нашла выход. Законный выход. Чистый.

– «Мемория» не берет заказы от детей.

– Не берет, – согласилась мать. – Им было не шесть. Им было шестнадцать. Тебе было шестнадцать, когда ты пришла к ним и попросила убрать меня из своей жизни. Вот почему я знаю твой голос на этой записи. Я слышала его одиннадцать лет назад, когда впервые ее раздобыла. И каждый раз, когда я ее слушаю, мне кажется, что я снова умираю.

Вера тихо сказала:

– Это бред. Простите. Но этого не может быть. Вы ее мать. Она бы вас помнила.

– Не помнила бы, – сказала мать. – В этом весь фокус. Ты забываешь не событие. Ты забываешь человека. И человек забывает тебя. «Мемория» продает это как безопасность. «Устраните источник боли». А источник боли – это не ссора и не стыд. Источник боли – это связь. Разрежь связь – боли нет. Только дырка, аккуратная, круглая, как от пули, и ты ее даже не чувствуешь, пока не попробуешь вспомнить, кто держал тебя за руку.

Я смотрела на заколку. Голубая бабочка с облезшим крылом.

– Но я тебя помню, – сказала я. – Ты здесь. Ты сидишь передо мной.

– Ты помнишь меня последние три года, – сказала мать. – С того дня, как ты меня нашла. Я тебе тогда сказала, что я тетя из другого города. Ты поверила, потому что в тебе не было ни одной полки, куда можно было поставить мать. Ты не помнишь моего лица из детства. Ты не помнишь, как я пела тебе перед сном. Ты не помнишь, как я учила тебя завязывать шнурки. Ты не помнишь, почему у меня на левой руке нет ногтя на безымянном пальце.

Я посмотрела на ее руку. Палец был гладкий, без ногтя. Я смотрела на него три года и ни разу не спросила.

– Почему? – прошептала я.

– Потому что ты меня укусила, – сказала мать. – Тебе было два. Ты не хотела надевать шапку. Ноготь потом так и не отрос. Это была моя любимая часть себя, потому что она была про тебя. Я держалась за нее одиннадцать лет.

Вера всхлипнула. Просто, по-детски, без подготовки.

– Это чудовищно, – сказала она. – Кто вообще до такого додумался?

– Люди, – сказала мать. – Обычные люди. С чистыми руками и лицензией. – Она поднялась, держась за стену. – Нам надо уходить. Он вернется. Тот, за дверью. Он ходит по кругу, но он всегда возвращается.

– Кто он?

– Я его не видела, – сказала мать. – Я знаю только, что он приходит, когда «Мемория» решает, что дело закрыто. Я слышала его восемь раз за одиннадцать лет. Восемь раз я меняла город. Восьмой – этот. И он пришел на третий день. Раньше приходил на десятый. Одиннадцатый. Значит, они больше не тянут.

– Значит, мы для них не «дело», – сказала я. – Мы для них уборка.

– Умница, – сказала мать и впервые за вечер улыбнулась – криво, страшно, но улыбнулась.

Мы собрались быстро и глупо. Мать не взяла ничего, кроме сумки, которую держала под кроватью, – тяжелой, плоской, как ящик для инструментов. Вера натянула куртку поверх домашней футболки. Я сунула диктофон во внутренний карман и заколку – туда же, рядом с сердечником, как будто это могло что-то значить.

Мы вышли не через подъезд, а через двор, через щель между гаражами, через детскую площадку с перевернутой песочницей. Ночь была мокрая, теплая, пахла тополем и мокрым асфальтом. Где-то лаяла собака. Никого.

У матери была машина. Старая, серая, припаркованная за три квартала, у чужого дома, без номеров на переднем бампере.

– Садись за руль, – сказала она мне.

– Я? Почему я?

– Потому что он ищет меня, – сказала мать. – Меня, не тебя. Пока я не за рулем, пока я не одна, у нас есть минуты.

Мы поехали. Куда – мать сказала только через двадцать минут, когда мы уже выехали за город и пошли по трассе, в темноту, между полями.

– В Архив, – сказала она. – Есть один. Не «Мемории». Настоящий. Бумажный. Там хранят то, что они не смогли стереть. Потому что стереть можно все, что было записано, но не все, что было записано у людей в руках.

– Что это значит?

– Это значит, – сказала мать, – что каждый раз, когда «Мемория» проводит процедуру, у них остается бумажный след. Заявка. Подпись. Отпечаток. И знаешь, что самое смешное? Иногда заявку пишет не тот, кого стирают.

– А кто?

– Тот, кто потом жалеет, – сказала мать. – И приходит отменить. Но отменить нельзя. Можно только оставить копию. И вот эти копии – их собирают. Один человек. Уже двадцать лет.

– Кто?

– Техник. Его зовут Аркадий. Он был первым, кто проводил процедуры в «Мемории», когда они только открылись. Он провел девять тысяч процедур. А потом его дочь стерла его из своей жизни. И он не смог стереть ее в ответ. И начал собирать.

– И ты его знаешь?

– Я его нашла, – сказала мать. – Через год после того, как ты стерла меня. Он меня не стер. Он меня записал. В тетрадь. Имя, дата, кто заказал. Ты. И время. Ты заказала процедуру в четверг, в шестнадцать сорок. У меня до сих пор в ушах этот звук – как ты говоришь «да» в трубку.

Я почти не смотрела на дорогу. Слезы шли сами, я их не вытирала, и они сохли на щеках от ветра из приоткрытого окна.

– Я не помню, – сказала я. – Я вообще ничего этого не помню. Я даже не помню, что была злая. Я не понимаю, как можно было…

– Можно, – сказала мать. – Тебе было шестнадцать, и тебе было очень больно, и «Мемория» была единственным, что в тот год было к тебе добро. Ты не убийца. Ты просто ребенок, которому продали обезболивающее.

– Ты меня защищаешь.

– Я одиннадцать лет только этим и занимаюсь, – сказала мать. – Я тебя защищаю. От тебя же. Это, знаешь, работа. Круглосуточная.

Вера с заднего сиденья сказала тихо, в спину:

– А меня кто стер?

Мы обе обернулись.

Вера сидела, прижав к груди сумку, и лицо у нее было такое, какое бывает у человека, который наконец задал вопрос, ради которого ехал двести километров.

– Я думала об этом всю дорогу, – сказала она. – Я всю жизнь чувствую, что у меня был кто-то. Не мужчина. Не подруга. Что-то другое. Как будто у меня отняли не человека, а... полкомнаты. Я всегда знала, что в моей жизни была комната, а в комнате – кто-то, и я захожу, а там пусто и обои другие. И я всю жизнь ищу обои. – Она посмотрела на мать. – Вы знаете, кто это был?

Мать долго молчала. Дорога шла между полями, и в свете фар было видно, как по асфальту ползет туман, тонкий, как молоко.

– Знаю, – сказала она. – Но не скажу. Пока не увидимся с Аркадием. Потому что если я скажу тебе имя, ты захочешь его найти. А если ты его найдешь, ты найдешь и его клетку. А в клетке – то, что от него осталось.

– Что от него осталось?

– Человек, который тебя не помнит, – сказала мать. – И это самое жестокое. Понимаешь? Тебя не просто стерли. Тебя стерли из того, кто тебя любил. И он теперь живет нормально. Ходит на работу. Пьет кофе. Иногда ему кажется, что он что-то забыл, и он даже не знает что. Он не ищет. Ты ищешь. А его нет.

Вера закрыла глаза. Я видела в зеркало, как она сжала кулаки.

– Значит, я ищу его одна, – сказала она.

– Нет, – сказала мать. – Теперь вас двое. Трое. Я тоже.

Мы ехали еще час. Свернули на грунтовку, потом на лесную дорогу, потом совсем в темноту, между сосен. Мать командовала: «Здесь направо. Здесь прямо до поваленного дуба. Здесь останови». Мы вышли. Лес пах сыростью и смолой. Где-то далеко ухала сова, и от этого становилось еще тише.

Дом появился неожиданно, как будто был сделан из того же тумана. Одноэтажный, темный, с одной желтой лампочкой над крыльцом. На крыльце сидел человек. Спина прямая, руки на коленях, лицо в тени.

– Аркадий, – сказала мать. – Это я.

Человек поднял голову.

– Здравствуй, Рита, – сказал он. – Ты, как всегда, не вовремя. У меня тут... гостья.

Он кивнул в сторону дома. Дверь была приоткрыта, и из нее падала полоса света.

– Какая гостья?

– Такая, – сказал Аркадий и встал. – Из «Мемории». Пришла час назад. Говорит, хочет помочь. Говорит, знает, как вас всех спасти.

Он сделал шаг в сторону, и в дверном проеме, в полосе света, я увидела женщину. Молодую, в сером костюме, с гладко зачесанными назад волосами. Она улыбалась. Улыбка была хорошая, открытая, такая, какой улыбаются людям, которых давно ждешь.

– Здравствуйте, – сказала она. – Меня зовут Марина. Я работаю в «Мемории» восемь лет. И я пришла не стирать. Я пришла вернуть.

Мать сделала шаг назад. Я почувствовала, как ее рука нашла мою и сжала так, что хрустнули косточки.

– Не верь ей, – сказала мать одними губами. – Они не возвращают. Они никогда не возвращают.

Марина услышала. Она не перестала улыбаться.

– Знаю, что вы думаете, – сказала она, глядя прямо на мать. – Вы думаете, я из тех, кто за вами ходит. Нет. Я та, кто оттуда ушел. Три месяца назад. И у меня с собой то, ради чего вы, Рита, ездили по архивам одиннадцать лет.

Она достала из сумки папку. Толстую, серую, с биркой.

– Здесь все заявки, – сказала Марина. – Все до одной. За семнадцать лет. И здесь есть то, что вам нужно больше всего. Здесь написано, кто заказал первое удаление. То самое, с которого все началось. Не ваше, Рита. Не вашей дочери. Самое первое в истории компании. Заказчик – он же ее основатель.

– И кто же?

Марина открыла папку. Пролистала. Нашла страницу. Протянула мне – не матери, мне. Как будто знала, что отдать надо именно мне.

На странице, в графе «заказчик», стояло имя, написанное от руки, аккуратным, ровным почерком.

Имя было мое.

Только фамилия – не моя. И дата – на двадцать три года раньше, чем я родилась.

Я подняла глаза. Марина смотрела на меня, и улыбка ее наконец дрогнула – на секунду, коротко, как будто она сама не ожидала, что это будет так.

– Вот поэтому, – сказала она тихо, – мы и приехали. Потому что удаляют не память. Удаляют людей. А те, кто удаляет, – это те, кого уже удалили. – Она взглянула на мать. – И у вас, Рита, есть ровно одна ночь, чтобы понять, кто из вас двоих настоящая. Потому что за вами придет не тот, за дверью. За вами придет тот, кто держит папку. И он будет выглядеть как я.

Где-то в лесу, далеко, хрустнула ветка. Мы все повернулись на звук.

А когда повернулись обратно, Марины на крыльце уже не было. Только папка лежала на ступеньке, раскрытая, и желтый свет лампочки падал на страницу с моим именем.

И где-то за домом, в темноте, кто-то начал считать вслух – спокойно, размеренно, как считают перед тем, как начать:

– Один. Два. Три...