Глава 8. Струна

Лед был теплым. Вот что я запомнил в первую секунду – не холод, не ветер, не странный июльский мороз, от которого у Лизы на губах оседал иней, а именно тепло. Лед под ногами дышал, как живое существо, как большая спящая рыба, и каждый шаг отзывался где-то в глубине, подо мной, глухим толчком.

– Ты чувствуешь? – спросила Лиза. Она шла чуть позади, левее, и я слышал, как ее босые ступни шлепают по гладкой корке. – Он теплый.

– Чувствую.

– Так не бывает.

– У нас вообще многое не бывает, – сказал я. – А потом – раз, и бывает.

Женщина с длинными пальцами стояла на середине реки и ждала. Она не двигалась, не подзывала, не грозила – просто ждала, как ждет стена, к которой ты идешь. Нитка от ее руки к моей груди дрожала, и с каждым шагом я слышал ее все отчетливее. Не звук – натяжение. Словно внутри грудной клетки кто-то медленно закручивал колок.

– Андрей, – тихо сказала Лиза. – Она держит список.

– Вижу.

– В списке имена. Ты можешь разобрать?

Я прищурился. Бумага в руке женщины была старой, серой, как простыня, которую стирали сорок лет. Имена шли столбиком, и большинство уже было зачеркнуто. Я видел черные чернильные перечеркивания – одно, второе, третье. А в самом низу, последним, незачеркнутым, стояло короткое: «Андрей».

Выше – «Илья».

Еще выше – «Лиза».

– Она вписала нас троих, – сказал я.

– Когда?

– Давно. Похоже, давно.

Мы остановились в десяти шагах от нее. Ближе подходить было нельзя – не потому, что она запретила, а потому, что воздух между нами стал плотным, как вода в проруби. Я поднял руку и нащупал ладонью невидимую границу. Она была как стекло. Теплое, гладкое стекло, поставленное посреди реки.

– Хватит, – сказала женщина. Голос у нее был ровный, без злобы. – Дальше ты не пройдешь, ловец.

– Я и не собирался, – ответил я. – Я пришел поговорить.

– Ты пришел отдать долг.

– Долг – это когда берешь и не возвращаешь. Я у тебя ничего не брал.

Женщина посмотрела на меня долго. Потом перевела взгляд на Лизу – и вот тут что-то в ней дрогнуло. Не лицо. Лицо осталось точно таким же, гладким и молодым, каким было сорок лет назад, когда ее, наверное, еще звали человеческим именем. Дрогнули пальцы. Тот самый длинный палец, который держал нитку, чуть ослабил натяжение.

– Она не в списке, – сказала женщина. – Ты это знаешь. Я не могу ее взять. Но и оставить не могу. Она стоит на льду, значит, она уже моя.

– Так не бывает, – сказал я. – Ты сама сказала. Или я, или никто.

– Или ты, – согласилась она. – Ты. Один. Так было всегда.

– А если я предложу другой порядок?

Женщина молчала.

Я сделал еще один шаг – и стекло поддалось, пропустило меня, и я почувствовал, как нитка на груди натянулась до предела. Еще немного – и она бы лопнула. Но не лопнула. Она просто стала струной.

– Слушай внимательно, – сказал я. – Ты берешь тех, кого никто не ищет. Правило такое. Это не твоя прихоть, это условие. Ты не можешь взять того, кого ищут. Ты не можешь взять того, кого помнят. Ты держишься на забвении, как рыба на воде. Правильно?

– Правильно.

– Тогда объясни мне одну вещь. – Я шагнул еще. – Почему Илья до сих пор не засчитан? Он исчез. Пропал. Его никто не искал. По всем твоим правилам он должен был стать твоим еще в тот день.

Женщина опустила глаза к списку.

– Он держится, – сказала она. – Я не знаю почему. Что-то его держит. Тонкая-тонкая ниточка. Я тяну, а она не рвется.

– Что за ниточка?

– Не знаю.

– Врешь.

– Не вру. – Она впервые повысила голос. – Я не вру. Я просто не вижу ее конца. Она уходит туда, куда я не смотрю.

– Куда?

Женщина подняла руку и показала вверх. Не на небо. Выше. На облака, которые стояли неподвижно, как нарисованные, – только в июле, при живом солнце, они были ледяные, с острыми краями, и между ними тянулась белая полоса. Как след самолета, который никогда не прилетит.

Нитка на моей груди дрогнула и потянулась к этой полосе.

– Что это? – спросил я.

– Все спрашивают, – сказала женщина. – И я всем отвечаю одно: не твое дело. Но тебе скажу. Это память. Чужая. Она держит всех, кого я не могу взять. Одну ниточку. Одного человека. Он помнит слишком много.

– Кто?

– Не знаю. Я его не вижу. Я вижу только нить.

Лиза тронула меня за локоть.

– Андрей, – прошептала она. – Я знаю, кто это.

Я обернулся.

– Кто?

– Егор.

Это имя ударило в меня, как обухом. Егор. Мой сосед по прежней квартире – тот самый, который три года назад пропал из города, не оставив ни записки, ни вещей, ни адреса. Тот, кого никто не искал. Тот, кого я тоже не искал, потому что тогда я еще не был ловцом теней и не знал, что в этом городе пропадать можно по-настоящему.

– Почему ты думаешь, что это он? – спросил я.

– Потому что он единственный, кто помнил тебя до меня, – сказала Лиза. – Все остальные забыли. Я проверяла. Я обходила весь дом. Никто не помнит, что ты там жил. Ни консьержка, ни соседка с третьего. А Егор помнит. Он где-то есть. И он держит Илью.

Женщина с длинными пальцами слушала нас, и лицо у нее делалось все более каменным.

– Вы не должны были это узнать, – сказала она.

– А то что? – сказал я. – Заберешь нас? Так забери. Мы уже на льду. Мы уже твои. Только ты не можешь, верно? Потому что Лиза жива, а я помню, а Илья держится на Егоре. Ты не можешь взять никого из нас, пока есть хоть одна живая память.

– Могу, – сказала женщина тихо. – Если память уйдет.

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего. – Она снова улыбнулась, и улыбка была нехорошая. – Пока ничего.

Она подняла руку с ниткой – и дернула. Резко. Я услышал, как струна на груди зазвенела – по-настоящему зазвенела, как гитарная. Боль прострелила от грудины до затылка и вышла через глаза. Я упал на колено. Лед под ладонью был теплым, и от него шел пар.

– Андрей! – Лиза бросилась ко мне, схватила за плечи. – Андрей, смотри на меня. Смотри на меня!

Я смотрел. Ее лицо расплывалось, двоилось. За ее спиной женщина с длинными пальцами подняла список и провела по нему ногтем. Ноготь был длинный, как шило. Я услышал сухой скрип бумаги.

– «Лиза», – прочитала она. – Вписана вчера. Не ищет никто. Ни матери, ни отца, ни брата. Подруга забыла через неделю. Работодатель – через месяц. Соседи – не знали. Одна ты, ловец, – и все.

– Не смей, – сказал я.

– А ты не командуй, – сказала женщина спокойно. – Я не подчиняюсь. Я – правило. Ты можешь обойти правило, если найдешь щель. Но щели нет. Ты сам ее замуровал, когда вышел на лед.

Она снова дернула нитку.

Боль была такая, что в глазах стало белым. Я услышал, как Лиза кричит – не от страха, а от ярости. Она вскочила. Я попытался схватить ее за руку, но рука прошла сквозь воздух. Лиза сделала шаг к женщине. И еще один. И – о чудо – стеклянная стена ее пропустила. Не остановила. Просто разошлась, как вода, и сомкнулась за спиной.

– Стой! – прохрипел я.

Лиза не остановилась. Она подошла к женщине вплотную. Босиком, по теплому льду, с растрепанными волосами, в тонком платье, из которого она вышла из машины. И остановилась в двух шагах.

– Ты меня не возьмешь, – сказала она.

– Возьму, – сказала женщина. – Не сегодня, так завтра.

– Не возьмешь, – повторила Лиза. – Потому что я не исчезаю. Я – остаюсь. Слышишь? Я никуда не уйду. Я буду стоять здесь, на этом льду, пока он не найдет третий вариант. И ты ничего не сделаешь, потому что твое правило – не про меня. Твое правило – про тех, кто сдался. А я не сдалась.

Женщина посмотрела на нее. Долго. Потом – впервые за сорок лет – засмеялась. Смех был не злой. Скорее удивленный.

– Глупая, – сказала она. – Ты такая же, как он. Он тоже так говорил. Сорок лет назад. Стоял на этом льду и говорил: «Я не сдамся, я найду выход». И что? Где он теперь?

– Кто? – спросил я, поднимаясь.

Женщина замолчала.

– Кто, я спрашиваю? – Я сделал шаг к ним. Стекло пропустило меня с трудом, будто нехотя. – Ты сказала – он. Кто он?

– Мой первый, – сказала женщина. – Первый, кого я не смогла взять. Тот, кто меня придумал.

– Ты не правило, – сказал я медленно. – Ты не природное явление. Тебя кто-то сделал. Специально. Чтобы люди исчезали.

– Меня сделали, – согласилась она. – Да. Одну такую. Одну на весь город. Одну на сорок лет. И знаешь зачем?

– Зачем?

– Чтобы из города можно было убирать лишних. – Она улыбнулась. – Тех, кого не хотят искать. Тех, кто не нужен. Тех, кто мешает. Я – инструмент. А он – мастер.

– И кто мастер?

– Тот, кто тебя сюда привел, – сказала женщина. – Тот, кто дал тебе часы. Тот, кто сказал тебе, что ты ловец теней. Ты думал, это твой дар? Нет, ловец. Это твоя работа. Ты у меня вместо метлы.

Я стоял и смотрел на нее, и внутри у меня что-то обрывалось – медленно, как нитка, которую тянут с двух концов. Часы на моем запястье тикали. Стрелки шли вперед. Четыре ноль три. Четыре ноль четыре.

– Ты врешь, – сказал я.

– А ты проверь, – сказала она. – Ты же ловец. Найди того, кто дал тебе имя. Найди – и посмотри ему в глаза. Только сначала обернись. Потому что дверца машины только что хлопнула.

Я обернулся.

На берегу, у нашей машины, стоял человек. Высокий, в длинном пальто не по погоде, со сложенными на груди руками. Лица было не разобрать – только силуэт, черный на фоне белого льда. Но я его узнал. По фигуре. По тому, как он стоял – чуть склонив голову, будто слушал что-то внутри себя.

Это был Егор.

– Нет, – сказал я. – Нет. Он же пропал. Он же...

– Он не пропал, – сказала женщина. – Он ушел. Разница есть.

Егор поднял руку и помахал нам. Спокойно. Как старому знакомому, которого давно не видел. Потом он сделал шаг на лед – и лед под его ногой не заскрипел. Не принял. Просто остался таким же. Как будто человек шел по воздуху.

– Андрей, – сказал он. Голос был тот самый. Я узнал бы его из тысячи. – Ты все-таки дошел. Я знал, что дойдешь. Сорок лет – и вот ты здесь.

– Сорок лет? – Я не понимал. – Я жил с тобой на одной площадке три года назад. Тебе было...

– Двадцать восемь, – закончил Егор. – Да. Мне и сейчас двадцать восемь. Я такой с самого начала. С тех пор, как ее сделал.

– Ты ее сделал?

– Я ее придумал, – сказал Егор. – Тогда, в восемьдесят четвертом. Я был мальчишкой. У меня пропала сестра. Никто не искал. Ни милиция, ни родители, ни я – я тогда был слишком мал, чтобы искать. И я придумал правило. Просто придумал, лежа в темноте. Чтобы всем, кто пропадает, было не так обидно. Чтобы они не были одни. Чтобы кто-то их забирал. Понимаешь? Я ее создал из жалости.

– И она начала забирать людей.

– Она начала возвращать людям смысл, – сказал Егор. – Пропасть – это не страшно, если тебя кто-то забирает. Страшно – пропасть и никому не быть нужным. Я убрал это. Я сделал так, чтобы никто не пропадал в пустоту.

– Ты убийца, – сказал я.

– Я утешитель, – сказал Егор. – И ты тоже. Ты ловец теней. Ты ищешь тех, кого никто не ищет. Ты находишь то, что никто не хочет находить. Ты – мой. Ты работаешь на меня. Всегда работал.

Я посмотрел на Лизу. Она стояла рядом с женщиной, и обе они молчали, и я вдруг понял: Лиза знала. Не все, но знала. С самого начала. Она пришла ко мне не случайно. Она пришла, потому что ее послали.

– Ты меня нашла, – сказал я. – В первый день. Ты сказала, что я должен тебя найти, прежде чем исчезну сам. Кто тебя научил этой фразе?

Лиза не отвела взгляда.

– Он, – сказала она и кивнула на Егора. – Он сказал, что если я тебе ее скажу, ты пойдешь до конца. Ты не умеешь иначе. Ты должен был дойти. Иначе бы не проснулся.

– Проснулся?

– Ты спишь, Андрей, – сказала Лиза. – С самого начала. С того дня, как пропал. Ты пропал три года назад. Тебя никто не ищет. Ты – тень. Ты сам ловец теней, и ты сам – тень. Егор держит тебя, как держал Илью. Ты – его нитка.

Я стоял на теплом льду, и часы на моем запястье тикали, и стрелки шли вперед, и я вдруг почувствовал, что лед подо мной становится тонким. Я опустил глаза. Под ногами было не белое. Под ногами была чернота – и в этой черноте я видел отражение. Свое. Только не такое, как в зеркале. Старше. Уставшее. С сединой на висках.

– Три года? – прошептал я.

– Три года, – сказал Егор. – Ты не помнишь. Ты не должен помнить. Но сегодня – исключение. Сегодня ты проснешься. Потому что она тебя нашла. Настоящая. Живая. Не я.

Он показал рукой на Лизу.

– Она не моя, – сказал он. – Я ее не придумывал. Она пришла сама. Она тебя искала. Настоящий ловец. Не то что ты.

Я посмотрел на Лизу.

– Это правда?

Она кивнула.

– Я искала тебя два года, – сказала она. – Я знала, что ты где-то здесь. Я не знала где. Я нашла тебя вчера. И мне пришлось сказать то, что он велел, потому что иначе ты бы не пошел со мной. Ты бы остался здесь. Навсегда.

– Навсегда – это сколько?

– Пока тебя не забудут все, – сказал Егор. – Тогда ты станешь совсем моим. Совсем ее. Как все остальные. Как Илья. Как сотни других. Ты умрешь не по-настоящему. Ты просто перестанешь быть.

Я смотрел на него. На женщину с длинными пальцами. На Лизу. И вдруг мне стало смешно. Не от радости – от того, как все складно. Слишком складно. Так складно не бывает. В жизни так не бывает. В жизни всегда есть щель.

– Хорошо, – сказал я. – Допустим, я тень. Допустим, я сплю. Тогда почему я тебя помню, Егор? Почему я помню твою сестру? Я никогда ее не видел. Я не знал ее имени. А теперь знаю. Как так?

Егор замолчал.

– Почему я помню, что ты исчез, – продолжал я, – если все исчезнувшие забываются? Почему я, тень, помню тебя? Значит, я не такой, как Илья. Значит, во мне что-то есть. И это что-то – не твое.

– Это нитка, – сказал Егор. – Ты держишься на нитке, как все.

– Чьей нитке?

Он не ответил.

– Чьей, я спрашиваю?

– Твоей матери, – сказал Егор. – Она единственная, кто тебя не забыл. Она умерла через год после того, как ты пропал. Но память – она держит. Даже мертвая. Она держит тебя и держит Илью. Одна нитка на двоих. Потому что она и Илью помнила. Он был твой брат.

Я покачнулся. Лиза схватила меня за руку.

– Брат, – повторил я.

– Младший, – сказал Егор. – Он пропал первым. За полгода до тебя. Ты искал его. Ты стал ловцом, потому что искал брата. А потом забыл, зачем ты ловец. Так бывает. Правило работает и на своих.

Я стоял на черноте, на тонком льду, и внутри меня что-то рвалось – не больно, а как старый шов. Я вспоминал. Медленно, по кускам. Мальчик с ободранной коленкой. Мальчик, который любил сливы и боялся воды. Мальчик, которого я потерял в июле – в июле, да, именно в июле, когда лед пришел на реку. Я держал его за руку. И отпустил.

– Илья, – сказал я вслух. И голос у меня был чужой.

Женщина с длинными пальцами сделала шаг ко мне. Нитка на груди дрогнула и ослабла.

– Вот теперь ты вспомнил, – сказала она. – Вот теперь ты настоящий. Спасибо. Мне нужен был настоящий.

– Зачем?

– Затем, – сказал Егор, – что только настоящий ловец может меня убить. А ты, Андрей, – последний настоящий. Остальные, кого я растил, доходили до этого места и сдавались. Ты дошел. Пришел час.

Он поднял руку и снял с головы капюшон – и я увидел его лицо. То самое. Двадцать восемь лет, ни морщины. Только глаза были старые. Очень старые. Старше сорока лет.

– Или ты убьешь меня, – сказал он, – или я тебя. Или ты отпустишь свою мать, или я заберу ее память. Выбирай. У тебя четыре минуты. Стрелки идут.

Я посмотрел на часы. Четыре ноль семь. Ноль восемь.

И где-то наверху, в облаках, нитка натянулась так, что стало ясно: сегодня на этом льду закончится все. Только я все еще не знал, что именно – все или ничего.

Лиз а стояла рядом. Теплая. Живая. Моя.

– Что выбираешь? – спросила она.