Глава 3. Имя, которого не было

Я стоял посреди пустой комнаты и смотрел на лист бумаги, который держал в руке. Свет из окна пробивался сквозь газету, заклеенную по диагонали, и ложился на пол косой желтой полосой. Пыль толклась в этом луче, как будто что-то живое кружило вокруг меня, пока я читал.

Имя, выведенное на обороте, было написано небрежно, торопливо, но я узнал бы его в любом почерке, даже если бы оно было начертано углем на стене, даже если бы его просто прошептали над водой. Семь лет я заставлял себя забыть его. Семь лет я выдавливал его из своей головы, как занозу, и вот теперь оно лежало передо мной – обычное, короткое, мое. Имя, которым меня называла мать. Имя, которое я убил в себе вместе со всем остальным.

– Откуда, – сказал я вслух, и голос прозвучал хрипло, будто я целый день не говорил, – откуда ты его знаешь, детка?

Тишина. Только ветер стучал веткой тополя по стеклу. Я сложил лист, сунул в конверт, конверт – во внутренний карман, рядом с фотографией. Пальцы мои наткнулись на край снимка. Я вытащил его и снова посмотрел на женщину в тонком пальто, на мужчину со шрамом у скамейки.

Тут я впервые заметил то, что пропустил. На скамейке, в углу кадра, у самого края, лежала детская куртка. Красная. И на ней – белая нашивка. Я прищурился, поднес снимок к окну. На нашивке было три цифры. «107».

Коридор. Кривой, темный, с облупившейся краской на трубах. На двери сорок первой квартиры – та же картина, что и снаружи: номера нет, замок вскрыт давным-давно, и кто-то замотал его изолентой, чтобы не бренчал. Я прошелся по этажу. Квартира сорок два – напротив – дверь приоткрыта на палец. Изнутри – тот же сладкий, цветочный запах.

Я толкнул ее плечом. Внутри – комната, до странности похожая на первую: стол, стул, продавленный диван, банка с сухой веткой на подоконнике. И на столе – конверт. Я не стал вскрывать его сразу. Я подошел к окну, отодвинул штору – и увидел, что газета на этой квартире заклеена так же, по диагонали, но снизу вверх, в другую сторону. Как будто кто-то делал это нарочно – так, чтобы было видно, что газета не случайная.

В свете фонаря со двора я разглядел на газете заголовок, напечатанный черным по-крупному: «ОБЪЯВЛЕН РОЗЫСК». И ниже – дата. Число, месяц. Позавчерашний день. День, когда исчезла она. День, когда она сказала мне: «Ты должен найти меня, прежде чем исчезнешь сам».

Я вскрыл конверт. Внутри – лист, и на нем та же мелкая, наклонная рука. Строки было две:

«Ты уже здесь. Ты почти у цели. Но помни: то, что ты ищешь, не то, что ты найдешь».

Я перевернул лист. Слово на обороте было тем же именем. Тем же, что на первом листе. Только теперь я заметил, что буквы этого имени складываются в другое слово, если читать их в обратном порядке. Я перевернул лист в руках – и у меня пересохло во рту.

Это было не имя. Это было место. Я знал его. В Заречье, на Хлебной, за пустырем, был старый клуб, заброшенный лет десять назад, с вывеской, у которой отвалилась половина букв. У тех, кто там собирался, было прозвище. Простое. Одно слово. Оно и было написано на обороте – если читать справа налево, как читают на этом городе все, что не хотят показывать полиции.

– Тень, – прошептал я, и тень за окном, качнувшаяся было, замерла, будто услышала свое имя.

Я сунул лист в карман и вышел в коридор. Внизу на лестнице, на площадке между третьим и четвертым этажом, кто-то стоял. Я это почувствовал раньше, чем увидел, – по тишине, слишком плотной, по запаху, который не вязался с этим подъездом. Запах дорогих духов. Женских. Она стояла у перил, в тонком пальто, и смотрела на меня снизу вверх – та самая женщина с фотографии.

– Ты опоздал, Андрей, – сказала она спокойно, и голос у нее был ровный, как вода. – Ее уже нет.

Я шагнул к перилам. Она не отступила.

– Того, что ищешь, – поправилась она, и в уголке ее губ мелькнула усмешка, – уже нет. А то, чего ты не ищешь, – оно здесь. Оно ждало тебя все эти семь лет, просто под другим именем.

Она сделала шаг вниз, во тьму, и фонарь со двора выхватил ее лицо. Я смотрел на него – и понимал, что видел его раньше, много раз, только в другом городе, в другой жизни, в то время, когда меня еще звали тем самым именем, которого я не слышал с семи лет.

– Кто ты? – спросил я, и голос мой дрогнул.

Она не ответила. Она повернулась и пошла вниз, по темной лестнице, и шаги ее растворялись в скрипе ступеней, как будто их и не было. Я рванул за ней. Я бежал по лестнице, перескакивая через две ступени, выскочил в подъезд – и никого. Только двор, только пустырь, только тополя-скелеты, и фонарь, под которым дрожала и качалась тень, хотя ветра не было.

И в этой тени, на асфальте, лежала красная детская куртка. С белой нашивкой. Три цифры. «107».

Я нагнулся поднять ее – и услышал, как у меня за спиной, в подъезде, открывается дверь сорок первой квартиры. Та самая, которую я оставил запертой.

Я обернулся. На пороге стояла девочка лет восьми, в той самой куртке, с той самой нашивкой – сухая ветка из банки была зажата у нее в кулаке. Она смотрела на меня, и в глазах у нее не было ни страха, ни любопытства. Только вопрос, который она задала, глядя мне в лицо, на тот свет фонаря, что ложился мне на глазницы:

– Ты папа? – спросила она. – Мама сказала, ты придешь. Она сказала, ты меня найдешь, если я скажу, как тебя зовут по-настоящему.

И она разжала кулак, и на ладони ее лежал клочок бумаги. На нем, мелким, наклонным почерком, было написано то самое имя.