Глава 5. Нитка

Я не помню, как открыл дверцу. Помню только, что пальцы сами нашли ручку, а ноги сами вынесли меня на холодный ночной воздух, и я стоял на пустыре, в пятне света от собственных фар, и смотрел на нее.

– Кто ты?

Голос вышел хриплым, будто я не говорил месяцами. Она не двинулась. Только склонила голову набок – так, как это делают птицы, когда разглядывают что-то мелкое и беспомощное в траве.

– Ты знаешь, кто я, – сказала она. – Просто тебе страшно произнести это вслух. Произнести – значит признать. А признать – значит вспомнить. Ты ведь не хочешь вспоминать, ловец.

Нитка на ее запястье дрогнула. Не от ветра – ветра не было вовсе, тополя стояли как вкопанные, и листья на них не шевелились. Нитка дрогнула сама, будто внутри нее прошла судорога, и я почувствовал то же самое у себя под кожей. Тонкий, натянутый зуд, как от старой раны, которая заживала неправильно.

– Семь лет, – повторил я. – Ты сказала – семь лет.

– Семь лет, три месяца и одиннадцать дней, – она улыбнулась. – Я считала. Каждый день. У тебя это получалось хуже – ты вообще перестал считать, когда решил, что искать больше некого. Ты нашел себе ремесло. Ловишь тени. Утешаешься тем, что ты нужен тем, кому никто не нужен. Красиво, Андрей. По-человечески. Но все это время ты искал только меня. Просто не знал об этом.

Я сделал шаг к ней. Она не отступила.

– Объясни.

– Объясню, – кивнула она. – Но не здесь. Здесь нас слышат.

Я невольно оглянулся. Пустырь, тополя, черные силуэты пятиэтажек, ни одного огня в окнах. Никого. И все же по спине у меня прошел холод, будто я стоял не под открытым небом, а в комнате, битком набитой молчащими людьми.

– Кто нас слышит?

– Город, – сказала она просто. – Ты думаешь, город – это улицы и стены? Город – это то, что остается, когда из него уходят люди. Ты каждый день ходишь по нему и не видишь, что он смотрит на тебя. Он смотрел на тебя, когда ты был мальчиком. Он смотрел, когда ты потерял то, что потерял. И он смотрит сейчас. Поэтому мы уедем.

– Уедем куда?

– Туда, где нет сорок первой.

Она развернулась и пошла к моей машине. Просто так, будто это была ее машина, будто она знала, что я не останусь стоять. И я не остался. Я догнал ее в три шага и взял за локоть – за тот самый локоть, под которым была тонкая белая нитка. Она вздрогнула. Впервые за весь вечер – вздрогнула.

– Стой. Ты сказала: ты искала меня. Всю жизнь. Что это значит?

Она посмотрела на мою руку, потом на меня. В ее глазах не было ни страха, ни нежности – только усталость, такая глубокая, что мне стало не по себе.

– Это значит, что я родилась в этом городе, – тихо сказала она. – И ты тоже. Это значит, что нас развели, как разводят щенков из одного помета: тебя – в одну квартиру, меня – в другую, чтобы мы никогда не нашли друг друга. Это значит, что семь лет назад я пришла к тебе сама. Ты не помнишь. Ты стоял на мосту, а я держала тебя за руку и говорила: «Что бы ни случилось, ты меня найдешь. Обещай». Ты обещал. А через час ты все забыл. Через час на мосту стоял другой человек – тот, кто сейчас сидит у меня в машине и называет себя ловцом теней.

Воздух вокруг фар дрогнул. Я отпустил ее локоть.

– Я не… – начал я и замолчал. Потому что вспомнил. Не все. Обрывок. Ветер с реки, запах мокрого железа перил, и чей-то голос, детский, настойчивый: «Обещай». Я всегда считал это сном. Я видел этот сон столько раз, что перестал удивляться.

– Ты вспомнил, – сказала она. – Хорошо. Значит, еще не поздно.

– Что значит – не поздно?

– Ты исчезаешь, Андрей. Ты сам это сказал – сутки назад ты перестал быть. Сначала исчезают вещи. Потом люди начинают тебя забывать. Потом тебя забывает город. А потом ты становишься одним из тех, кого ты искал. Тенью. Бумажным следом на мокром асфальте. Я пришла вытащить тебя. Но у меня только один шанс, и он истекает в четыре утра.

Я посмотрел на часы. Половина третьего. Я не помнил, чтобы вообще носил часы. Но они были у меня на руке, и стрелки на них шли назад.

– Что за шанс?

Она открыла заднюю дверцу машины. На сиденье лежала папка. Обычная картонная папка с завязками, которых я не видел с тех пор, как умерли все архивы на бумаге. Я не клал ее туда. Я вообще ничего не кладу на заднее сиденье – у меня там слой пыли и пустые бутылки.

– Здесь все, – сказала она. – Имена. Адреса. Даты. Список тех, кто исчез за последние тридцать лет. И тех, кто исчезнет в ближайшие сутки. Твое имя последнее. Между прочим.

– И что я должен с этим сделать?

– Не ты, – она улыбнулась, и улыбка вышла кривой, как трещина на стекле. – Мы. Ты откроешь папку, найдешь там свое и мое. И мы решим, кто из нас двоих останется в списке, а кто – вычеркнет себя. Потому что город берет только одного. Всегда только одного.

Она захлопнула дверцу и осталась стоять, прижав ладонь к стеклу. И я увидел, как нитка на ее запястье натянулась, уходя в пустоту – туда, за тополя, где не было ничего, кроме темноты.

Я потянулся к папке. Завязки разошлись под пальцами сами, будто ждали меня. Я открыл первую страницу. И на первой странице, почерком, который я узнал бы среди миллиона, – своим собственным почерком, которым я писал в детстве, до того, как все забыл, – было выведено одно слово. Одно-единственное.

«Не верь ей».