Глава 4. Бумажный след

Я не взял бумажку. Я боялся, что окажусь на коленях в этой двери, а потом пойму, что держу ее собственный розыскной лист, тот самый, что висел на доске объявлений семь лет назад и истлел от дождя. Вместо этого я опустился на корточки, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и спросил:

– Мама… она какую маму тебе дала? Ту, что с тобой живет, или ту, что по телефону?

Девочка не моргнула. Она смотрела на меня так, как смотрят только дети, которых научили не доверять взрослым: пристально, почти зло, будто читала по губам что-то, чего я не произносил.

– Ту, что снится, – ответила она. – Она всегда мне снится, когда я одна. Она говорит: жди. Но я устала ждать. Все время ждать, ждать… А потом она сказала, что ты придешь, когда я скажу тебе, как тебя зовут по-настоящему.

– И как меня зовут? – спросил я, и внутри у меня все замерло, потому что я сам не знал ответа. Семь лет назад я сжег все документы, которые меня называли. Я думал, имя – это веревка, и если ее перерезать, никто не дотянется. Я ошибался. Веревку они уже давно привязали не к имени, а к чему-то другому.

Девочка разжала ладонь. Клочок бумаги дрогнул в ночном ветре, и я увидел на нем не имя. Я увидел адрес. А под ним – одно-единственное слово, написанное крупно, как будто в спешке, с нажимом, разорвавшим бумагу почти насквозь: «БЕГИ».

Я поднял глаза, и ее уже не было. Дверь сорок первой квартиры стояла открытой, и за ней была не квартира – за ней был голый кирпич, заросший паутиной и строительной пылью. Стены, которых не было. Комната, которой не существовало. А посреди этой несуществующей комнаты, на полу, лежала красная куртка. Вторая. Такая же, с белой нашивкой, но цифры на ней были другие – «110».

Я шагнул внутрь, и у меня под ногой хрустнуло. Я нагнулся. Под подошвой лежала детская фотография – та самая, с первой страницы моего дела, которую я хранил все эти годы и которая пропала из машины утром. Той самой девочки. Только здесь она была старше. Лет на десять старше, чем на той фотографии, которую я помнил, – не ребенок, а уже почти женщина, с тем же разрезом глаз, с той же усмешкой в уголке губ, что я видел на лестнице минуту назад.

– Семь лет я искал того, кого нет, – прошептал я себе под нос. – А искать надо было ту, кто есть.

Я сунул фотографию во внутренний карман и вышел в подъезд. Двор был пуст. Тополя-скелеты стояли, как стоят. Фонарь горел. Тени под ним не было вовсе.

А вот асфальт под фонарем был мокрый. Хотя дождя в городе не было уже неделю. И на мокром асфальте, мелом, чьей-то торопливой рукой было выведено: «Она в сорок первой. В той, что была заперта». Я посмотрел на номер квартиры на двери, из которой только что вышел. Сорок первая. Я стоял у той самой двери, которую оставил запертой сегодня утром. Которую нашел открытой. За которой не было комнаты.

Что она знает, кто я.

Я не стал ждать. Я побежал. Больше мне нечего было делать в этом доме, где квартиры открываются на пустоту, а девочки исчезают вместе с куртками, оставляя на асфальте предупреждения на моем родном почерке. Я выскочил во двор, пересек его наискось, перемахнул через забор и побежал по пустырю, туда, где за тополями стояла моя машина. Я знал, что ключи в кармане. Я знал, что если успею – уеду.

Я успел. Я завел двигатель, и когда дворники смахнули с лобового стекла липкую тень, что лежала на нем, я увидел ее. Она стояла в свете моих фар, прямо перед машиной, и держала в руке красную куртку. Вторую. С цифрой «110». Она подняла ее, как боевое знамя, и усмехнулась той самой усмешкой, что была на фотографии во внутреннем кармане.

– Семь лет, Андрей, – сказала она, и голос ее доносился сквозь закрытое стекло с пугающей ясностью. – Ты искал ее, не зная, что она всю жизнь была рядом. Ты искал ее, не зная, что она – это я.

И она разжала пальцы. Куртка упала на асфальт. И в свете фар я увидел на ее запястье ту же тонкую, белую, едва заметную нитку, что связывала меня с тем, что я искал все эти годы. Нитку, другого конца которой я никогда не видел.

Я смотрел на нее, и мир вокруг медленно гас, как лампочки в подъезде. Одна за другой. Только она стояла в свете фар, и в руке ее уже не было красной куртки. В руке у нее был клочок бумаги. Тот самый. С адресом и словом «БЕГИ».