Глава 7. Нитка

Он не подошел к машине. Он просто стоял – и ждал, как ждут не человека, а неизбежность.

– Хватит, – сказал я. – Я не буду за тобой бегать.

Он вышел из тени тополей, и я увидел лицо. Моложе меня. Лет на десять. Гладкое, без морщин у глаз, без той серой усталости, что въелась в меня, как копоть. Но глаза – те же. Такие же, как у меня по утрам в мутном зеркале над раковиной, когда я не сразу узнаю, кто там смотрит.

– Как тебя звать? – спросил я.

– Ты знаешь.

– Не знаю.

– Илья, – сказал он. И улыбнулся – криво, одним углом рта, как улыбался я, когда врал. – Ты меня назвал. В шесть лет. Родители хотели Женей, а ты сказал: нет, Илья. И они сдались. Ты всегда умел настоять.

Что-то под ребрами дернулось. Не память – ее не было, была пустота, аккуратно вырезанная по контуру. Но тело помнило. Руки помнили вес – маленький, теплый, тяжелый. Я держал кого-то на руках. Я точно знал это, потому что сейчас, стоя на мокром асфальте, мои руки непроизвольно сложились лодочкой, как под младенца.

– Ты умер, – сказал я. Не спросил – сказал. – В двенадцать. Река. Ледоход.

– Продолжай, – тихо попросил он. – Получается.

– Я... – Слова шли из горла сами, будто кто-то вытаскивал их из глубокого колодца на веревке. – Я не успел. Я держал тебя за руку, и лед подломился, и я держал, а потом рука стала пустой. И я стоял на берегу и смотрел, как вода уносит твою шапку. Красную.

– Синюю, – поправил он.

Лиза вышла из машины. Она стояла позади, у открытой двери, и не приближалась. Я это почувствовал спиной – она держалась на расстоянии, как держатся от огня, который уже обжег.

– Ты знала, – сказал я, не оборачиваясь.

– Догадывалась, – ответила она. – С того дня, как ты впервые вошел в мой подвал. У тебя на левой руке было белое пятно от ожога. Такое же, как у него. Такие пятна не бывают одинаковыми случайно.

– И ты молчала.

– Я не была уверена, что он придет. Он не приходил ни к кому сорок лет. – Она сделала шаг. Одну. – Ловцы теней не приходят. Они уходят. Это их работа – уходить за теми, кого перестали искать. А он остался. Сорок лет стоял на этом месте и никуда не пошел. Ты понимаешь, что это значит?

– Скажи.

– Что кто-то его держит. – Она кивнула на нитку в его руке. – Нитка. Она не тянет его в пустоту, как мою. Она тянет его к тебе. И пока ты жив и помнишь хоть что-то, он не может уйти. Он твой якорь, Андрей. А ты – его.

Илья вдруг рассмеялся. Тихо, без веселья.

– Красиво сложила, – сказал он. – Только неверно. Я не якорь. Я приманка.

Он поднял руку, и я увидел, что нитка не просто натянута – она уходит не в темноту между тополями, как я думал. Она уходит вверх. В небо. Тонкая, как паутина, блестящая, она поднималась над крышами и растворялась где-то в облаках, и где-то там, на самом ее конце, что-то было. Что-то большое. Что-то, что тянуло.

– Вот, – сказал Илья. – Теперь ты видишь. Это не я тебя жду. Это она ждет нас обоих. И ждала сорок лет. С тех пор, как ты меня упустил.

– Кто – она?

– Та, которая говорит со списками, – ответила за него Лиза. Голос у нее дрогнул. – Та, которая забирает тех, кого не ищут. Мы зовем ее по-разному. В твоем детстве ее звали нянькой. Помнишь няньку?

Я не помнил.

А потом вспомнил.

Женщина с длинными пальцами. Она приходила, когда родители уходили на смену, и садилась у окна. Она никогда не играла с нами. Она просто сидела и смотрела, как мы играем, и улыбалась так, будто знала, чем все кончится. У нее в кармане всегда была нитка. Она крутила ее на пальце, наматывала, разматывала, и от этого в комнате становилось тихо-тихо, будто ватой заложило уши.

– Она забрала тебя, – сказал я. – Тогда, на реке. Это была она.

– И что ты сказал?

– Я сказал: «Меня. Возьми меня, а его отпусти». – Он развел руками, будто показывал пустую комнату. – Вот. Меня и взяли. Только не в смерть. В это. В стояние между тополями. Сорок лет.

Меня повело. Качнуло так, что я оперся о капот. Металл был ледяной.

– Значит, если бы не ты...

– Ты бы утонул вместо меня. Да. – Он сказал это буднично, как говорят о погоде. – И это было бы честно. Я был младший, я не умел плавать, я сам полез на лед, потому что ты сказал, что там рыба подо льдом спит. Ты виноват ровно настолько, насколько виноват любой старший брат, который недоглядел. А она сделала тебя виноватым на всю жизнь. Ты забыл меня – и стал искать других. Тех, кого никто не ищет. Думаешь, почему ты этим занимаешься?

– Потому что мне не платят, – сказал я, и это прозвучало глупо.

– Потому что ты сорок лет ищешь меня, – сказал Илья. – Каждый раз, когда ты находишь пропавшего, ты на секунду думаешь: а вдруг это он. И не находишь. И идешь искать снова. Она держала тебя на этой нитке сорок лет, и ты даже не знал, что она есть.

Лиза подошла. Наконец. Встала рядом, и я увидел, что ее браслет с ниткой – тот самый, на запястье – теперь натянут в ту же сторону. Вверх. К облакам. Обе нитки шли к одной точке.

– Вот почему списки, – сказала она тихо. – Все эти имена. Все, кого мы находили. Мы думали, что спасаем людей. А мы кормили ее. Каждый найденный – это тот, кого она забирала. Она отпускала нам одного, чтобы мы привели десять. Мы работали на нее, Андрей. Оба.

– И ты это знала? – Я повернулся к ней.

– Я узнала вчера. Когда исчезла. – Она подняла глаза, и я увидел в них то, чего не видел раньше: не дождь, не бумажный подвал – страх. Обычный, человеческий, липкий страх. – Она говорила со мной, Андрей. Не через список. Через меня. Я стояла в собственной квартире, смотрела на часы, и вдруг поняла, что не помню, как меня зовут. И тогда я услышала голос. Он сказал: «Ты уже моя. Но ты можешь вернуть себе имя, если приведешь мне его. Того, кто забыл больше всех».

– Меня.

– Тебя.

– Ладно, – сказал я. – Допустим. Ты приманка, она держит нас обоих, ты сорок лет стоишь. Тогда зачем ты пришел именно сегодня? Почему не вчера, не год назад?

Илья посмотрел на Лизу. Долго. Она выдержала взгляд и не отвела.

– Потому что вчера она впервые отпустила меня на шаг, – сказал он. – Нитка ослабла. Я почувствовал, что могу сделать шаг. Один. И я знал, что этот шаг надо сделать к тебе. Потому что есть только один день в сорок лет, когда ее можно переиграть.

– Какой?

– Тот, когда она сама кого-то теряет. – Он кивнул на Лизу. – Вчера она взяла твою Лизу – и не удержала. Лиза ушла из списка. Помнишь? В списке против ее имени появился прочерк. Не «исчезла». Прочерк. Она вычеркнула ее сама.

– Почему?

– Потому что не смогла доесть. – Илья скривился. – Она берет тех, кого не ищут. Лизу искали. Ты искал. Ты один, но ты искал так, что перевесил всех остальных. Она не смогла ее удержать и выплюнула обратно. И вот тут началось. Впервые за сорок лет у нее в руках пусто. Дырка в ее списке. А дырку она не терпит. Она полезет ее закрывать. Сегодня ночью. И когда полезет – отвлечется. Вот тогда мы и рванем.

– Куда рванем?

– К ней. – Он поднял голову к облакам. – Наверх. По нитке.

Я посмотрел вверх. Серая облачная муть над городом вдруг показалась мне не небом, а потолком. Низким, давящим, с трещинами, из которых сочится свет. Где-то там, на конце двух ниток, сидела женщина с длинными пальцами и наматывала на палец чью-то память обо мне.

– Стоп, – сказал я. – Ты сказал, что она держит тебя, пока я помню. Значит, если я вспомню все – все, до конца – она тебя отпустит?

– И схватит тебя, – сказал Илья. – Ты станешь тем, кого она взяла вместо меня. Обмен. Замкнутый круг.

– А если я вспомню и удержусь?

Он не ответил. Ответила Лиза.

– Тогда ее не станет, – сказала она. – Но тебя, Андрей, тоже может не стать. Понимаешь? Это не игра в спасателя. Это пари. Ты ставишь себя.

– Я всю жизнь ставлю себя, – сказал я. – Просто раньше не знал, на что.

И тогда зазвонили часы. Не мои – городские, где-то на ратуше, которых я никогда раньше не слышал. Четыре удара. Первый, второй, третий...

На четвертом ударе нитки дернулись. Обе. Разом. И потянули – вверх, сильно, так что Лиза вскрикнула и схватилась за мое плечо, а Илья сделал шаг и не удержался, поехал по мокрому асфальту, как на буксире.

– Она почувствовала! – крикнул он. – Она поняла, что мы здесь! Бежим, пока не стянула!

– Куда?!

– К воде! – Лиза рванула меня за рукав. – Нитка уходит в небо, но корни у нее в реке! Там, где ты его упустил! Там ее дом!

Мы побежали. Я не помню, как мы оказались в машине, как Лиза выкрутила руль, как мы снесли чугунную ограду набережной и понеслись вдоль парапета. Помню только, что задним стеклом я видел Илью – он бежал за нами, а нитка тянула его вверх, и его ноги уже не касались земли, он бежал по воздуху, как в воде, медленно и страшно. И он смеялся.

– Андрей! – кричала Лиза. – Посмотри на часы! Посмотри!

Я посмотрел. Стрелки пошли. Но не вперед. Они шли назад, быстро, разгоняясь, и цифры на циферблате сменялись не минутами – годами. Три пятьдесят девять. Три пятьдесят восемь... И с каждым оборотом я вспоминал. Кусок за куском. Красная шапка. Река. Рука в моей руке – теплая, а потом пустая. И женщина на берегу, с длинными пальцами, которая сказала: «Хочешь, чтобы он вернулся?»

И я вспомнил, что ответил. Не «нет». Не «да».

Я ответил: «А ты кто?»

И она рассмеялась.

Я вспомнил все, и стрелки на моем запястье остановились в тот самый миг, когда машина вылетела на заснеженный – летом, в июле, – берег реки. И на льду, посреди реки, стояла женщина с длинными пальцами. Она держала в руках список. И список был пуст, кроме одной строчки.

Андрей. Ловец теней.

Против моего имени стояли часы.

Три пятьдесят девять.

Я и был тенью. Единственной, которую так и не поймали.

Лиза выключила зажигание. Мы сидели в машине на льду, и лед под нами не трещал. Он был твердый, как асфальт. Женщина на середине реки медленно подняла голову и посмотрела прямо на меня. И улыбнулась – так, как улыбаются, когда ждали очень долго и наконец дождались.

– Здравствуй, – сказала она. Голос ее доехал до машины беззвучно и все-таки был слышен. – Я тебя нашла.

Я потянулся к ручке двери. Лиза схватила меня за руку – мертвой хваткой.

– Андрей. – Ее лицо было белым. – Если ты выйдешь, я тебя забуду. Прямо сейчас. Насовсем.

– Я знаю, – сказал я.

– И Илья исчезнет. Окончательно. Потому что он держится только на твоей памяти.

– Знаю.

– И тогда она возьмет тебя вместо него. И никого не останется.

Я посмотрел на нее. На нее – живую, теплую, испуганную, ту, которую я нашел, когда никто не искал. Ту, которая сказала мне, что я должен ее найти, прежде чем исчезну сам. Она была права. Все сбылось. Только не так, как мы думали.

– Тогда не забывай, – сказал я. – Это все, о чем я прошу. Держи меня в памяти, пока можешь. Остальное я сделаю сам.

Я открыл дверь. Морозный воздух – в июле – ударил в лицо. Я вышел на лед, и лед принял меня, как родного. Я сделал шаг. Второй. Женщина с длинными пальцами подняла руку, и я увидел нитку – свою нитку, которой у меня никогда не было. Она натянулась от ее пальцев прямо к моей груди. Туго. Как струна.

За спиной хлопнула дверца. Лиза вышла следом. Босиком, по льду.

– Я иду с тобой, – сказала она.

– Нельзя.

– Можно. – Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего храброго, только упрямство. – Ты же сам сказал. Есть третий вариант. Ты его ищешь. Я пойду рядом, пока ищешь. А если не найдешь – я хотя бы успею тебя запомнить.

Женщина на середине реки опустила список. Впервые за сорок лет она перестала улыбаться.

– Двое? – сказала она. – Так нечестно.

– А кто говорил про честно? – ответил я и пошел к ней по льду.

Стрелки на моем запястье дернулись и пошли. Вперед. Четыре ноль одна. И где-то на самом верху, в облаках, нитка натянулась так, что стало ясно: одна из нас двоих сегодня отсюда не вернется. Только я еще не знал, кто именно.