Глава 1. Тех, кого никто не ищет

В этом городе есть правило, и его знают все, хотя вслух не произносит никто.

Если человек исчез без следа — его не ищут.

Не потому, что все злые. Люди тут не злее, чем в любом другом месте, где двенадцать часов работы и четыре часа сна. Просто на четвёртый день соседи перестают спрашивать, на седьмой управляющий сдаёт квартиру заново, а на десятый в отделении заводят дело, которое сразу кладут в дальний ящик, потому что папка без фотографии — это не дело, а просто бумага с фамилией.

Муж. Жена. Ребёнок. Разницы нет. Люди тут исчезают, как дым из-под двери: вроде только что тянуло, а потянул носом — и ничего.

Я ловец теней.

Так меня назвала одна старуха с Мельничной, когда я нашёл её сына — вернее, то, что от него осталось в виде адреса, куртки и человека, который очень не хотел про эту куртку говорить. Она заплатила мне двумя банками варенья, потому что денег у неё не было, и сказала: ты не сыщик, милый, ты ловец теней. Сыщики ищут людей. А ты ходишь и собираешь то, что от них на стенах остаётся.

Название прилипло. Ко мне вообще всё липнет: чужие истории, дождь, запах горелого масла из круглосуточной у моста.

Я ищу тех, кого не ищет никто. Я нахожу то, что никто не хочет находить. И за это, как правило, никто не платит.

* * *

Она вошла в четверг, около половины двенадцатого ночи.

Моя контора — это две комнаты над прачечной, и зимой тут пахнет паром и содой, а летом просто содой. Дверь я не запираю. Запертая дверь в моём деле — это способ упустить единственного клиента за месяц.

Она не постучала. Встала в проёме, мокрая насквозь, и стояла молча ровно столько, чтобы я успел её рассмотреть.

Лет двадцать пять. Тёмное пальто не по погоде, тонкое. Волосы прилипли ко лбу. Туфли городские, на такой дождь не рассчитанные, но по грязи она прошла явно немало — до середины голени всё в брызгах.

И лицо у неё было спокойное. Вот это меня зацепило сразу. Ко мне приходят два сорта людей: те, кто плачет, и те, кто орёт. Спокойных не бывает. Спокойные ходят в полицию.

— Вы Соколов? — спросила она.

— Смотря кто спрашивает.

— Никто, — сказала она без всякой иронии. — Уже почти никто.

Я показал ей на стул. Она села на самый краешек, как садятся, когда не собираются задерживаться.

— Мне нужно, чтобы вы меня нашли, — сказала она.

— Вас?

— Меня.

Я поискал в ящике сигареты, не нашёл, налил себе на два пальца и ей предложил. Она отказалась движением подбородка.

— Обычно приходят, когда уже пропали, — сказал я. — Или приходят родственники. Вы, я так понимаю, решили сэкономить время.

— Я решила сэкономить ваше, — она посмотрела мне в глаза, и я впервые заметил, что радужка у неё светлая, почти без цвета. — Слушайте внимательно, у меня мало минут. Меня зовут Лиза Верейская. Мне двадцать шесть. Я живу на Хлебной, двенадцать, квартира сорок один, третий этаж, окна во двор. Работаю в архиве городской управы, восьмой отдел. У меня есть мать, она в Заречье, у неё телефон и плохое сердце, так что вы ей ничего не говорите.

Она проговорила это ровно, как диктуют телеграмму.

— Записываете? — спросила она.

Я записывал.

— Зачем?

— Затем, что через сутки ничего этого не будет, — сказала Лиза Верейская. — Ни квартиры сорок один, ни восьмого отдела, ни фамилии. Вы придёте на Хлебную, двенадцать, и там будет жить кто-то другой, и соседка скажет вам, что живёт там уже семь лет. И вы мне не поверите заранее, я знаю, поэтому просто запишите. Потом сверите.

— Кто вас ищет?

— Никто меня не ищет. — Она чуть улыбнулась, первый раз за весь разговор, и улыбка вышла усталая. — В том и дело. Меня не ищут. Меня отменяют.

Я отставил стакан.

Двадцать лет я слушаю людей, которые несут чушь. Пьяные, обиженные, сумасшедшие, вруны — я их различаю на слух, как настройщик различает фальшивую струну. Она не была ни пьяной, ни сумасшедшей. У сумасшедших всегда есть блеск, азарт, они хотят, чтобы им поверили.

Ей было всё равно, поверю я или нет. Она просто оставляла след, пока было чем.

— Почему я? — спросил я.

— Потому что вы ищете тех, кого никто не ищет. Вы единственный в этом городе, кто заметит пустое место.

Она встала. Пальто мокро скрипнуло по спинке стула.

— И ещё, — сказала она уже от двери. — Найдите меня раньше, чем начнёте исчезать сами. Потом будет неудобно: вам будет некому про себя рассказать.

Я хотел спросить, что это значит.

Она вышла. Я подошёл к окну и увидел её внизу: она перешла улицу под фонарём, свернула к трамвайной остановке и пропала из виду за углом дома с аптекой.

Дождь заливал стекло, и на мокрой стене напротив, там, где фонарь бросал свет, ещё несколько секунд держалась тень — узкая, женская, с чуть опущенным левым плечом.

Женщины под фонарём уже не было.

Тень была.

* * *

Утром я поехал на Хлебную.

Дом двенадцать стоял на месте: серый, четыре этажа, во дворе сушится бельё, у подъезда лужа с радужной плёнкой от бензина. Всё как она сказала.

Квартира сорок один, третий этаж, окна во двор.

Дверь открыл мужчина в майке, лет пятидесяти, с полотенцем на плече.

— Верейская? Кто?

— Елизавета. Двадцать шесть лет, работает в архиве управы.

— Нет тут таких. Я тут семь лет живу, до меня Кузьмины жили, а до них не знаю.

Я поблагодарил и пошёл вниз, считая ступеньки, чтобы удержать голову в порядке.

Двадцать лет назад меня учил старый следователь по фамилии Гринь, и у него было одно правило, которое он повторял чаще, чем здоровался: врут все, но врут по-разному. Испуганный врёт быстро. Виноватый — подробно. А человек, которому подменили память, врёт легко и скучно, потому что ему не приходится ничего сочинять.

Мужик в майке врал легко и скучно. Соседка на втором тоже.

Я тогда ещё не знал, как это называется. Я просто отметил себе: оба назвали одно и то же число. Семь лет. Слово в слово, с одинаковой интонацией, будто оба читали с одной бумажки, которую им никто не давал.

На втором этаже курила соседка. Я спросил про сорок первую. Она сказала: семь лет, точно семь, я ремонт помню, шумели страшно.

В архиве городской управы восьмой отдел существовал. В восьмом отделе работали четыре женщины. Ни одну из них не звали Елизаветой.

Я попросил табель за прошлый месяц. Заведующая, женщина строгая, но не злая, посмотрела на мой шрам, вздохнула и вынесла папку.

Четыре фамилии. Четыре подписи.

И на левом поле, ровно между второй и третьей строкой, — узкая полоска бумаги чуть светлее остального листа. Такая, какая остаётся, если аккуратно, лезвием, вырезать строку, а потом подклеить края.

Я провёл пальцем. Заведующая проследила за моей рукой и вдруг очень тихо, не поднимая глаз, сказала:

— Не надо.

— Что не надо?

— Не надо пальцем. — Она забрала папку. — И спрашивать не надо. У нас в прошлом году один спрашивал.

— И что?

Она посмотрела мимо меня, на дверь, и её лицо стало таким же спокойным, как у Лизы.

— А ничего, — сказала она. — Вот в том и дело, что ничего.

* * *

Прошло двое суток.

Я обошёл всё: Заречье, где нет матери с больным сердцем, потому что нет и дома по тому адресу; трамвайную остановку, где кондуктор не помнит женщину в тонком пальто; аптеку на углу, где провизор помнит только дождь.

Я нашёл ровно одну вещь, и она лежит сейчас передо мной на столе.

Фотография. Старая, семь на десять, углы обтрёпаны. Я вытащил её из кармана собственного пальто вчера вечером, и я не знаю, как она туда попала.

На фотографии — двор дома двенадцать по Хлебной. Бельё, лужа, скамейка. У скамейки стоят двое: женщина в тонком пальто и мужчина в грязном плаще, лет сорока, со шрамом на левой щеке.

Мужчина — я.

Я никогда не фотографировался с ней. Я видел её один раз в жизни, ночью, в своей конторе, и снимка этого быть не может.

Но дело даже не в этом.

Дело в том, что сегодня утром я посмотрел на карточку снова.

Женщина на ней стала бледнее. Не выцвела — именно бледнее, как будто её медленно стирают ластиком с обратной стороны. Лицо ещё узнаётся, но контур пальто уже сливается с фоном.

А у мужчины в плаще пропала правая рука. Не отрезана краем кадра — я мерил линейкой, кадр цел. Просто на её месте теперь двор.

Я сижу над этим снимком уже час.

Внизу шумит прачечная. За окном льёт. Мне сорок два года, у меня в столе полторы тысячи и револьвер без патронов, и я единственный в этом городе, кто ищет тех, кого не ищут.

Значит, когда придёт моя очередь, искать меня будет некому.

Разве что я успею раньше.

Я беру пальто, кладу фотографию во внутренний карман — лицом к себе, чтобы видеть, — и записываю на обороте блокнота, крупно, печатными буквами, для того, кто найдёт: МЕНЯ ЗОВУТ АНДРЕЙ СОКОЛОВ. ХЛЕБНАЯ, 12, КВАРТИРА 41. НАЧАТЬ ОТТУДА.

Дождь на улице стоит стеной.

Я выхожу в него и очень внимательно смотрю на стену дома напротив: там, где фонарь, у меня всё ещё есть тень.

Пока есть.