Глава 2. Тень у фонаря
Я вышел из подъезда, и дождь ударил в лицо, как мокрая тряпка. Вода стекала по воротнику, по рукавам, по шву на плече – я знал, что завтра утром найду в кармане лужицу, а подошву будет хлюпать до самого вечера. В этом городе дождь не кончается, он просто меняет высоту, с которой падает.
Фонарь на углу Хлебной горел желтоватым, грязным светом. Я потратил секунду, чтобы проверить свое отражение на мокром асфальте под ним. Оно было. Уродливое, растянутое, но было. Собственная тень – единственное доказательство того, что я еще существую, и я цеплялся за нее, как утопающий за доску.
Я вспомнил женщину в тонком пальто. Как она стояла в моей конторе в тот единственный раз, как держала руки – ладонями внутрь, будто прятала что-то теплое. Она сказала: «Вы должны меня найти, прежде чем исчезнете сами». Я тогда не спросил, что это значит. Не спросил, как ее зовут. Я спросил, сколько ей лет, где она живет и кто ей сказал про меня. Она ответила на один вопрос из трех: «Никто. Я сама вас знаю».
Я думал, это чья-то дурная шутка. Теперь я думал, что зря не спросил остальное.
До Заречья – полчаса пешком, если не сворачивать. Я прошел мимо трамвайной остановки, где кондуктор не помнил женщину в тонком пальто, мимо аптеки на углу, где провизор помнил только дождь. Люди шли мимо, пригибаясь под капюшонами, и никто не смотрел на меня. Это был город-невидимка, и я в нем был такой же тенью, как все.
Возле ларька с шаурмой стоял парень лет двадцати с кепкой набекрень. Он жевал, смотрел сквозь меня, и вдруг я остановился и спросил:
– Ты меня видишь?
Парень перестал жевать. Посмотрел на меня так, будто я спросил его, правда ли луна сделана из сыра.
– Ну вижу. А что?
– Хорошо.
– Ты бомж чтоль? – он глотнул. – Промок весь. Вон там подвал, там бабки ночуют, сухо.
– Я ищу человека.
– Кого ищут – того нет. В этом городе так.
Я поднял руку, чтобы достать фотографию из кармана, и замер. Парень смотрел на меня с недоумением, губа у него отвисла. Я медленно вытащил карточку, развернул лицом к нему. Женщина в тонком пальто, мужчина в плаще у скамейки.
– Видел этих?
Парень глянул, наморщил лоб, потом покачал головой:
– Двор как двор. Хлебная, что ли? А мужик со шрамом – это че, ты сам, да? Только руки у тебя две.
– У меня было две.
Парень хохотнул, но весело ему не было. Он сунул мне мокрый край купюры в ладонь – откуда-то вытащил сотку, хотя по виду у него и на шаурму-то едва хватало.
– Хрен с тобой. Не. Не видел.
Я свернул фотографию лицом к себе и посмотрел на снимок при свете фонаря.
Я убрал карточку во внутренний карман, туда, где было сердце. Тень под фонарем дрогнула, качнулась в сторону, хотя ветра не было.
«Ты должен найти ее, прежде чем исчезнешь сам».
Я пошел в Заречье.
Дом двенадцать по Хлебной стоял на краю пустыря, среди тополей, ободранных до скелетов. Подъезд – три звонка на табличке, все содраны. Квартира сорок один была на четвертом этаже, в углу, с окном, заклеенным по диагонали газетой. Я позвонил. Тишина. Я дернул ручку – не заперто. Дверь открылась со скрипом, и изнутри пахнуло старым деревом и пылью, и еще чем-то – сладким, чужим, как будто в комнате оставили цветы, которые некому было вынести.
Я вошел. В комнате – пусто. Стол, стул, продавленный диван. На подоконнике – банка из-под огурцов с сухой веткой. На столе лежал конверт. Белый, без марки, с одной строчкой, выведенной от руки: «Андрею Соколову».
Я вскрыл его. Внутри – один лист, и на нем всего две строки, мелким, наклонным почерком, каким пишут женщины, привыкшие, что их не слушают:
Я перевернул лист. На обороте, тем же почерком, было написано одно слово, и при виде его у меня пересохло во рту.
Слово было – мое имя. Только не то, что я записал в блокноте. Другое. Имя, которое я не слышал с семи лет.