Глава 8. Все сразу

– Да, – сказал я.

Я не думал ни секунды, хотя, наверное, стоило бы сделать вид, что думаю, для солидности. Но после того дня солидность казалась мне последней вещью, которая имела значение.

– Ты не спросишь, почему теперь? – сказала Нина. – После стольких лет отказов.

– Спрошу потом. Когда будет время на длинные разговоры.

Она рассмеялась, тихо, но по-настоящему, впервые с того вечера у сарая.

Я в тот вечер, вернувшись домой один, впервые за долгое время не открыл заметку с числом. Просто сел на кухне, налил чаю, который не стал пить, и сидел так час, наверное, ни о чем не думая, просто позволяя себе не думать, потому что думать в тот день я уже не мог физически, как не может бегать человек, у которого свело обе ноги разом.

Потом все же достал телефон. Число там стояло старое, с того вечера у сарая. Я посмотрел на него, на эту привычку считать чужие дни, будто от подсчета что-то менялось, и впервые подумал, что, может быть, дело не в числе никогда и не было. Дело было в том, что я боялся пропустить момент, когда надо будет сказать что-то важное, а оказалось, что важное не ждет расписания, оно приходит, когда приходит, у сарая, в коридоре больницы, на вокзале, и число в заметке к этому не имеет никакого отношения.

Я не стал менять цифру в тот вечер. Просто закрыл приложение и лег спать.

Выписали ее через четыре дня. Дома она первым делом не легла отдыхать, как я просил, а села к телефону с блокнотом, тем самым, с загнутыми углами, и открыла страницу, где почерком, который я уже знал наизусть, было написано одно слово: «Вера».

– Помоги мне найти номер, – сказала она. – В Тольятти. Фамилия Сотникова, может, уже не Сотникова, замуж могла выйти.

Мы искали два дня. Нашли через дочь одноклассницы, через десятые руки, через страницу в соцсети, где на аватарке была немолодая женщина с внуком на руках. Нина написала ей сообщение, коротко, без предисловий: «Вера, это Нина из бюро, помните меня? Мне нужно с вами поговорить, это важно и это хорошее».

Вера позвонила сама, на следующий день, вечером. Нина включила громкую связь, посмотрела на меня, будто спрашивая разрешения, и я кивнул, хотя не совсем понимал зачем.

– Нина? – Голос в трубке был настороженный, немолодой уже, с легкой одышкой. – Господи, это правда ты. Я тебя двадцать пять лет не слышала.

– Я знаю, – сказала Нина. – Вера, я вам напишу коротко, потому что если начну издалека, собьюсь. Я умираю. У меня рак, восемь месяцев мне давали в сентябре, теперь говорят, меньше. И я перед этим хочу закрыть одну вещь, которая мне не дает покоя.

Тишина в трубке была долгой.

– Ту историю с кассой, – сказал наконец голос Веры. – Ты про это.

– Про это. Я написала тогда ходатайство, чтобы тебя уволили по собственному, а не по статье, и двадцать пять лет считала, что сделала для тебя доброе дело. А два года назад узнала, что после увольнения у тебя все пошло плохо. Тольятти, переезд, начало заново. И я подумала: может, доброе дело было бы прийти к тебе тогда, до всего, и спросить, зачем тебе нужны были эти деньги. До того, как коллектив сам все решил.

Вера долго молчала, и я слышал в трубке, как она то ли дышит тяжело, то ли сдерживает слезы.

– У меня сын тогда болел, – сказала она наконец. – Тебе, наверное, Толя рассказывал, раз ты знаешь. Лейкоз подозревали, слава богу, не подтвердилось, но анализы, консультации, все платное было тогда, девяностые же. Я взяла из кассы, собиралась вернуть через месяц с зарплаты, да не успела, раскрылось раньше. Все правильно тогда решили, я виновата была, деньги чужие взяла без спроса, как ни крути.

– Не все правильно, – сказала Нина. – Правильно было бы, если бы кто-то в бюро спросил тебя, зачем, а не только считал недостачу. Я не спросила. Я написала бумажку и решила, что этого достаточно, и двадцать пять лет считала себя хорошей за эту бумажку.

– Ты одна во всем бюро вообще что-то сделала, – сказала Вера. – Остальные просто перестали со мной здороваться. Я тебе, если честно, всю жизнь благодарна была за эту бумажку, а не обижалась.

– А я всю жизнь мучилась, что бумажки было мало, – сказала Нина, и голос у нее дрогнул. – Как сын?

– Взрослый уже. Здоров, слава богу. Внуки у меня, двое.

– Хорошо, – сказала Нина, и я видел, как у нее по щеке катится слеза, но голос оставался ровным. – Вера, простите меня, что не спросила тогда. Не за то, что написала ходатайство, а за то, что не спросила.

– Да чего уж, – сказала Вера, и я услышал, что она тоже плачет. – Спасибо, что позвонила. Мало кто перед концом вспоминает не про себя, а про то, кому когда-то было плохо рядом.

Они поговорили еще минут десять, про пустяки, про погоду в Тольятти, про внуков, и попрощались тепло, без надрыва, как прощаются люди, у которых наконец не осталось друг перед другом долгов.

Нина закрыла блокнот и посидела молча.

– Одна страница, – сказала она. – Осталась Таня.

Тане она написала письмо, настоящее, от руки, я отвез на почту сам, хотя мог бы отправить сообщение, но Нина сказала, что такое письмо нельзя набирать пальцем по стеклу, надо, чтобы человек видел почерк, видел, что рука дрожала, когда писала. В письме было все: и про Ленинград, и про девочку с косичкой, и про то, что мать соврала про геройскую смерть отца, и что отец на самом деле жив, и что Нина не знает, простит ли ее Таня за молчание, но хочет успеть попросить.

Ответа не было неделю. Я видел, как Нина каждый день проверяет почтовый ящик сама, хотя ходить ей было все тяжелее, и как каждый раз, вернувшись с пустыми руками, она ничего не говорила, просто садилась к окну.

На восьмой день в дверь позвонили, и на пороге стояла женщина лет сорока девяти, в дорожной куртке, с чемоданом на колесиках, и лицо у нее было такое, что я сразу понял, не спрашивая.

– Я Таня, – сказала она. – Я не стала звонить. Побоялась, что по телефону откажусь в последний момент.

Нина вышла в прихожую, держась за косяк, и они стояли друг напротив друга несколько долгих секунд, две женщины с одним отцом и совсем разными жизнями, и я видел, как Таня ищет в лице Нины что-то знакомое, а Нина в лице Тани, наверное, ищет ту девочку с портфелем и косичкой, которую видела один раз тридцать с лишним лет назад.

– Ты похожа на него, – сказала наконец Нина. – На фотографии, которую я видела в Ленинграде. Такой же разворот бровей.

– А ты на маму, – сказала Таня, и в голосе у нее была не обида, а что-то усталое и странно родное. – Я ее фотографии смотрела перед тем, как ехать, хотела понять, кто ты вообще такая, эта сестра, которую отец никогда не называл вслух, а бабушка теперь называет.

– Он тебе сказал? – спросила Нина. – Про меня?

– Сказал, когда узнал, что ты приезжала тогда, много лет назад, стояла у нашего подъезда. Он мне никогда об этом не говорил, пока я сама через маму не нашла твое письмо. Он теперь совсем старый, знаешь. Плохо ходит. Просил передать, что хотел бы приехать сам, но врачи не разрешают такую дорогу.

– А ты приехала, – сказала Нина.

– Я приехала, – сказала Таня, и в этот момент чемодан у нее упал набок, с грохотом, и обе они, вместо того чтобы наклониться поднимать, вдруг разом рассмеялись, нервно, с всхлипом, и я понял, что это и есть тот самый момент, когда две чужие женщины становятся сестрами, не через кровь, а через один одинаковый смех над упавшим чемоданом в чужой прихожей.

В первый вечер я вышел на кухню за водой и застал их за столом с фотоальбомом, который Нина обычно не показывала никому, даже мне до конца не показывала. Таня водила пальцем по снимкам, и я услышал, как она сказала:

– А у нас дома вообще фотографий с ним мало. Он не любил сниматься. Я всегда думала, стеснительный. А теперь думаю, может, боялся, что кто-то однажды сравнит два альбома и увидит, что он один человек, а не два.

– Он и был один человек, – сказала Нина. – Просто разорванный пополам. Я тебе завидовала, когда смотрела на тебя у школы. А теперь понимаю, что тебе тоже досталась половина, не целый.

– Мне досталась половина, которая приходила домой каждый день, – сказала Таня. – Это тоже немало.

– А мне досталась половина, которая приезжала раз в год и дарила рубль, – сказала Нина, и обе они, помолчав, как-то невесело улыбнулись друг другу, будто только что честно разделили между собой то, что раньше каждая считала своей отдельной обидой, и обида оказалась вдвое легче на двоих.

Я ушел с кухни, оставив их наедине, потому что понял, что мое место сейчас не там, а где-то рядом, на расстоянии, откуда слышно, но не видно.

Таня осталась у нас на три дня. Они с Ниной сидели на кухне до ночи, разговаривали обо всем и ни о чем, про отца, про детство, про то, каково это расти без него по-разному, одной совсем без отца, другой с отцом, который приходил домой уставшим и молчал. В последний вечер Таня достала телефон и включила Нине голосовое сообщение от отца, короткое, дрожащим стариковским голосом: «Нина, это я. Прости меня, что не искал. Я думал, что тебе будет лучше без такого отца, как я. Кажется, я ошибся. Хочу, чтобы ты знала, я тебя вспоминал. Каждый год, в сентябре».

Нина слушала, закрыв глаза, и когда сообщение закончилось, сказала только одно слово:

– Хватит.

Не «прощаю» и не «не прощаю». Просто хватит, будто закрывала последнюю страницу, где вопрос был не в вине, а в том, чтобы наконец перестать его считать открытым.

В день, когда Таня уезжала, на вокзале, Нина обняла ее долго, дольше, чем принято на прощание, и шепнула ей что-то на ухо, чего я не расслышал, а Таня, отстранившись, кивнула и всю дорогу до перрона держала Нину под руку, будто боялась, что если отпустит, случится что-то непоправимое прямо здесь, между кассой и платформой.

Поезд ушел, и Нина долго стояла, глядя вслед, а потом повернулась ко мне и сказала:

– Все. Блокнот закрыт, Сереж. Осталась одна страница, и та не про прощение.

– Какая?

– Загс, – сказала она. – Ты обещал спросить потом, почему теперь. Я тебе отвечу коротко, чтобы успеть: потому что раньше я боялась, что бумага меня выдаст. А теперь мне нечего скрывать, и бумага станет просто бумагой, на которой написано то, что и так уже двадцать лет правда.

Мы шли с вокзала пешком, хотя машина стояла на парковке, потому что Нина сказала, что хочет пройтись, пока может. Город был осенний, тот самый, что был в сентябре, когда мы считали дни на парковке у онкоцентра, только листья теперь лежали не на асфальте, а под ногами уже подмерзшие, хрустели при каждом шаге.

– Я боялась не только бумаги, знаешь, – сказала она вдруг, посреди улицы, будто продолжая разговор, который в голове у нее и не прекращался. – Я боялась, что если распишусь с тобой, то предам его. Митю. Как будто есть только один штамп на всю жизнь, и я его на нем не поставила, значит, не могу поставить ни на ком. Смешно, да? Двадцать семь лет верности человеку, который меня даже не знал.

– Не смешно, – сказал я. – Просто по-человечески.

– Максим меня от этого освободил, сам не зная. Когда назвал меня матерью вслух там, у сарая. Я поняла, что верность нужна не бумаге и не мертвому. Верность нужна живым, которые рядом. А рядом двадцать лет был ты.

Мы дошли до дома в темноте, и я, укладывая ее, укрывая пледом, потому что она уже мерзла даже в теплой квартире, подумал, что завтра, наверное, стоит позвонить в загс и спросить, могут ли расписать человека, у которого меньше времени, чем нужно на обычную очередь.