Глава 5. Хозяин дома

– Обещаю, – сказал я. И не понял, в чем обещаю.

Голос сверху позвал снова, тверже:

– Нина. Я слышу, что вы там шепчетесь. У меня в семь дежурство, я не могу тут всю ночь стоять.

Нина взяла у меня фонарик, посветила на лестницу, потом на меня.

– Иди первый, – сказала она. – Если что, я за тобой.

– Что значит если что?

– Иди, Сереж.

Я полез наверх. Лаз был узкий, доски скрипели, и когда моя голова показалась над полом сарая, первое, что я увидел, были ботинки. Хорошие, рабочие, со шнуровкой до середины голени, какие носят те, кому приходится много стоять на ногах.

Я вылез, отряхнул колени, выпрямился и только тогда посмотрел ему в лицо.

Мужчина лет двадцати восьми, может, тридцати. Крепкий, но не спортивный крепкий, а такой, каким становятся от работы руками. Куртка форменная, темно-синяя, на груди нашивка, я не успел разобрать какая. Волосы русые, коротко стриженные. И что-то в скулах, в развороте плеч, отчего у меня внутри дернулось, хотя я еще не понимал почему, а потом понял: то же лицо, что смотрело на меня минуту назад со стены в подполе. Только живое и злое.

– Вы кто? – спросил я, хотя надо было бы что-то умнее.

Он не ответил мне. Смотрел мимо, на люк, откуда как раз показалась голова Нины.

– Здравствуй, – сказал он ей.

Нина вылезла, отряхнула халат, будто это был обычный день, будто мы вышли из погреба за банкой с огурцами, а не из чужой комнаты с чужим портретом на стене. Только руки у нее подрагивали, я это видел.

– Максим, – сказала она. – Ты вырос.

– Двадцать семь лет прошло, – сказал он. – Странно было бы, если б нет.

Он говорил ровно, без злости в голосе, и от этого было еще страшнее, чем если бы кричал. Так говорят люди, которые давно все для себя решили и просто ждали случая сказать вслух.

– Как ты нас нашел? – спросила Нина.

– Я не искал. Я две недели живу у деда. Через забор. Вы, получается, соседи всю жизнь, а я только сейчас узнал, что мой дом стоит впритык к дому моей матери.

Слово «мать» он произнес осторожно, как трогают что-то, что может обжечь, и посмотрел на нее, проверяя, как она это примет.

Нина не дрогнула лицом. Только сказала:

– Как дед?

– Плохо, – коротко ответил Максим. – Сердце. Три раза в этом месяце «скорую» вызывали, и один раз я сам приезжал, я на подстанции работаю, в соседнем районе, фельдшером. Он мне велел прийти сюда, пока не поздно. Он так и сказал: пока не поздно для нее и пока не поздно для меня.

Я стоял и переводил взгляд с одного на другого, и в голове у меня было пусто, как бывает, когда слишком много всего сразу.

– Нина, – сказал я. – Кто это?

Она не сразу ответила. Смотрела на Максима, а он на нее, и между ними шел какой-то разговор без слов, долгий, старше меня в этом доме.

– Сереж, – сказала она наконец, и голос у нее был чужой, будто говорила не она, а кто-то очень уставший внутри нее. – Это Максим. Мой сын.

Я слышал каждое слово по отдельности, и они не складывались.

– У тебя нет сына, – сказал я. – У нас нет детей. Мы двадцать лет говорили об этом, ты говорила, что не хотела, что не жалеешь...

– Я не говорила, что не было, – тихо сказала Нина. – Я говорила, что у нас нет. И это правда. У нас с тобой нет. Он был раньше тебя. За семь лет до тебя.

Из темноты у забора вышел Толя. Я не слышал, как он подошел, а он, видно, стоял там все это время, курил в кулак, чтобы не видно было огонька.

– Толь, – сказал я. – Ты знал?

Толя затушил сигарету о каблук.

– Знал, – сказал он. – Двадцать семь лет знал.

– И молчал?

– А что было говорить? – Толя пожал плечами, и это движение у него получилось таким же, как всегда, будничным, будто мы говорим о дровах. – Это не моя тайна, чтобы ее рассказывать. Я только возил. Деньги, письма первые годы, потом фотографии, когда дед разрешил присылать. Стремянку вон Витькину брал, когда яблоки вез, чтобы два раза за забор не бегать, у меня там от Нины сверток всегда лежал заодно, в старом ведре, с двойным дном. Ты держался за эту стремянку в коридоре, Сереж, две недели назад. Она с секретом.

Я вспомнил стремянку в коридоре, у которой мы с Ниной смеялись, и меня замутило от того, как близко все время была правда, а я стоял и не видел.

– Расскажи, – сказал я Нине. – Всю. Сейчас.

– Не сейчас, – сказала она, и в первый раз за вечер в ее голосе была не мягкость, а что-то похожее на панику. – Сереж, не здесь. Дай мне...

– По графику? – спросил я, и вышло зло, я сам не ожидал от себя такой злости. – У тебя на все график, Нина. На мать, на Люду, на Веру эту, на Таню. А на меня, оказывается, самый большой пункт был в самом конце, потому что самый страшный. Ты хотела и это разложить по субботам?

Она молчала. Максим смотрел на нас обоих, и по его лицу я видел, что ему неловко, что он не хотел этого, что он собирался, наверное, по-другому, тише, а получилось как получилось, потому что дед его торопил, а время ни у кого уже не было.

– Я не хотела, чтобы ты узнал вот так, – сказала Нина. – Я хотела сначала объяснить, а потом познакомить. Не наоборот.

– А получилось наоборот, – сказал Максим. – Извини. Дед совсем плох, у меня не было выбора ждать твоего графика.

Он сказал это не грубо, а с какой-то усталой прямотой, и я вдруг увидел в нем не врага, а человека, который тоже двадцать семь лет что-то нес и устал нести.

– Дмитрий, – сказал я. Не спросил, просто произнес имя, которое почему-то само пришло, хотя мне его никто еще не называл. – Портрет в подполе. Твой отец.

Максим кивнул.

– Погиб на срочной службе, – сказал он. – За два месяца до того, как я родился. Дед хранит его форму, орден, все. У нас в семье это единственная память.

– Он не знал про тебя, – сказала вдруг Нина, и это прозвучало так, будто она годами репетировала эту фразу и наконец получила случай ее произнести. – Митя не знал. Я узнала, что беременна, через месяц после похорон. Мне было двадцать два, я училась на последнем курсе, у меня не было ни жилья своего, ни денег, ни матери, к которой можно вернуться с этим, потому что мать бы... – она посмотрела в сторону дома, туда, где в окне горел свет. – Мать бы сказала, что я опозорила семью. Второй раз. После того, что было с ней самой, она бы мне этого не простила.

– И ты отдала ребенка отцу того, кого больше не было, – сказал я.

– Я не отдала, – сказала Нина резко. – Я не бросила его в подъезде, Сереж, не думай так. Виктор Данилович с женой сами приехали ко мне в общежитие, когда узнали. Они только что похоронили сына. У них ничего от него не осталось, кроме меня и того, что во мне росло. Они на коленях меня просили. Не в переносном смысле, буквально, тетя Клава стояла на коленях в моей комнате и просила не отдавать чужим людям, отдать им, оставить в семье, где будут любить, потому что там уже любили, заранее, просто по факту, что это Митин.

Она замолчала, перевела дыхание.

– Я осталась рядом. Я не уехала, я вернулась сюда именно поэтому, не потому что соскучилась по дому, поняла? Я вернулась, чтобы быть рядом с ним через забор. Мать до сих пор думает, что я вернулась из-за нее.

Толя хмыкнул, невесело.

– Мать знала, – сказал он. – Ты ей не говорила, а она знала. Я думаю, она давно поняла, просто ей было удобнее не понимать вслух.

В доме скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Валентина Егоровна, в накинутом на плечи платке, щурясь в сумерки.

– Что вы там столпились, как на похоронах, – крикнула она. – Нина, иди в дом, продует.

Она спустилась во двор, подошла ближе, и тут увидела Максима. По-настоящему увидела, лицом к лицу, в свете фонаря над крыльцом.

Она остановилась так резко, что платок соскользнул с одного плеча.

– Митенька, – сказала она. Тихо, не тому, кто стоял перед ней, а куда-то мимо, в прошлое. И тут же зажала себе рот ладонью, будто хотела впихнуть слово обратно, но было поздно, оно уже прозвучало, и все, кто стоял в этом дворе, услышали его совершенно ясно.

Максим шагнул назад, к забору, туда, откуда пришел.

– Вы знали моего отца? – спросил он.

Валентина Егоровна смотрела на него, и лицо у нее было такое, какого я не видел за девятнадцать лет ни разу: не сердитое, не поджатое, а просто голое, без всякой правоты, которой она обычно прикрывалась, как одеялом.

– Знала, – сказала она наконец. – Он у меня в девяносто восьмом крышу перекрывал. Хороший был парень.

– И только? – спросила Нина. – Мама. Только крышу перекрывал?

Валентина Егоровна перевела взгляд на дочь, и что-то у нее в лице дрогнуло, готовое сломаться, но она удержала.

– Иди в дом, Нина, – сказала она. – Простынешь. Разговор этот не во дворе вести.

И пошла к крыльцу, тяжело, держась за поясницу, а мы все стояли и смотрели ей вслед, и я понял, что сегодняшний вечер, который я считал самым тяжелым в моей жизни, только что открыл дверь в комнату, которая была еще глубже, чем подпол под сараем.

Максим потоптался у забора, потом сказал:

– Я пойду. Деду скажу, что дошел, что ты не выгнала. – Он посмотрел на Нину. – Он ведь для этого меня и послал, знаешь. Не проведать. Проверить, простишь ли ты нас за то, что мы тебя тогда отпустили так легко. Он всю жизнь мучился, что не отговорил, не удержал, взял ребенка и отпустил мать.

– Скажи ему, что не за что прощать, – сказала Нина. – Скажи, что я каждый вечер двадцать семь лет смотрела на свет в его окне через забор и знала, что у тебя горячий ужин и что тебя укладывают спать. Это не отпустили легко. Это меня удержали от того, чтобы пропасть совсем.

Максим кивнул, неловко, по-мужски, будто хотел обнять и не решился, и ушел в темноту, к калитке в заборе, которую я за девятнадцать лет ни разу не замечал, хотя ходил мимо нее тысячу раз, думая, что это просто доски.

Толя тоже засобирался, буркнул что-то про то, что дров надо еще привезти, и мы остались вдвоем во дворе, у открытого люка, из которого еще тянуло сыростью и старым деревом.

– Закрыть надо, – сказала Нина, кивнув на люк.

Я нагнулся, поднял тяжелую крышку, опустил на место, придвинул сверху ящик, как было. Руки у меня дрожали не от тяжести.

– Двадцать семь лет, – сказал я, когда мы уже шли к калитке, той, что для людей, не для тайн. – Ты носила это двадцать семь лет и ни разу не проговорилась. Ни во сне, ни спьяну, никогда.

– Носила, – согласилась она. – Это, оказывается, легче, чем кажется, если тренироваться с двадцати двух лет. Тяжелее было смотреть, как ты хочешь детей в первые годы, а я говорю, что не хочу, и видеть, что ты веришь.

– Я не хотел детей, Нина. Я хотел твоего ребенка.

Она остановилась у калитки, посмотрела на меня в темноте, и я не увидел, а скорее почувствовал, что она плачет, потому что голос у нее стал совсем тонким.

– У меня и был твой ребенок, Сереж. Я просто не сказала тебе, что уже есть один, чужой. Не чужой, – она поправила себя, – Митин. Который вырос без меня, но с моей кровью, за одним забором, и я слышала, как он плачет по ночам, когда у него резались зубы, и не могла подойти.

Мы дошли до дома молча. Она легла сразу, отвернувшись к стене, и я долго лежал, глядя в потолок, слушая, как в соседней комнате за стеной ровно тикают старые часы, которые Нина не разрешала снимать со стены, хотя они отставали на семь минут и всегда отставали.

Перед тем как уснуть, я все же достал телефон и открыл заметку. Рука сама набрала число, как делала это каждый вечер почти год.

Сто девяносто семь.

Я посмотрел на цифру, потом на спину Нины под одеялом, и впервые за все это время подумал не про то, сколько дней осталось, а про то, сколько дней я не знал, с кем именно живу.