Глава 3. По графику

Я не спал почти всю ночь. Ворочался, слушал, как за стеной скрипит кровать Толи, как мать ходит на кухню – три раза, судя по шагам, – и думал о том, что в доме старуха с ружьем прячется за дверью, а я стою и не знаю, с какой стороны она выстрелит.

В субботу я встал раньше всех. Сварил кофе, сел к окну и стал ждать. Нина вышла в десять, в халате, с мокрыми волосами – она мылась с вечера, но, видно, перемылась снова. Села напротив, налила себе кофе и долго смотрела в кружку.

– Ты как спал? – спросила она.

– Плохо.

– Я тоже. Все думала, с чего начать.

Я молчал. Не хотел торопить. Хотя внутри все сжималось: она обещала, что расскажет про восемьдесят девятый. Год, о котором в нашей семье говорили шепотом и только между собой. Год, когда отец уехал и не вернулся. Год, когда мать перестала ее прощать.

Нина отпила кофе, поморщилась.

– Ты помнишь, как отец уходил? – спросила она.

– Я был маленький. Помню, что он стоял в дверях с чемоданом.

– С чемоданом, – кивнула она. – А я помню, что у него в кармане лежал билет. Один. На него одного. И я стояла на крыльце и видела, как он прячет его, когда думал, что никто не смотрит.

– В восемьдесят девятом, – сказала она и посмотрела мне прямо в глаза, – я узнала, что у отца есть другая семья. В Ленинграде. Женщина и дочь, на два года младше меня.

Солнце било в окно, и я зажмурился.

– Ты знала?

– Узнала в том году. Мне сказали. Не мать. Соседка. Она думала, я знаю. И я поехала туда. В Ленинград. Сама, без билета, на перекладных, – она улыбнулась одними губами. – Мне было семнадцать. Я хотела посмотреть на эту женщину. И на нее – на девочку.

– И посмотрела?

– Да. Выследила у школы. Она шла с портфелем, косичка до плеч. Я шла за ней полквартала и все думала: вот она, моя сестра, только она не знает, что я есть. И я ей завидовала, Сереж. Дико завидовала. У нее был отец. Живой отец, который водил ее за руку и покупал мороженое, а не тот, что приезжал раз в полгода и дарил нам с Толей по рублю.

Нина перевела дух.

– А потом я вернулась домой и никому ничего не сказала. Мать так и жила с мыслью, что отец ушел просто так, ни с кем. А я носила это в себе. И когда он умер – я уже не знала, про кого плачу. Про отца или про ту девочку с косичкой, у которой его отняли.»

– И ты ни разу не сказала матери?

Нина покачала головой.

– Ни разу. А в прошлом году… в прошлом году я нашла эту женщину. Она умерла два года назад. А девочка – она взрослая теперь. Живет в Петербурге, работает врачом. И я все собиралась ей написать. Все собиралась. И вот, – она посмотрела на свои руки, – времени-то, выходит, и не осталось.

Я не знал, что сказать. Передо мной сидела женщина, которая всю жизнь прощала всех – а сама носила в себе такую тяжесть, что любой другой давно бы сломался.

– А в списке она есть? – спросил я.

Нина встала, подошла к буфету, выдвинула ящик и достала тетрадь. Ту самую, в клеточку, с загнутыми углами.

– Есть, – сказала она. – Восьмой пункт.

Она положила тетрадь передо мной и открыла на нужной странице. Я увидел столбик имен. Против восьмого стояло: «Таня, Петербург, врач». И приписка карандашом, на полях: «Не обиделась ли она, что я не пришла на похороны отца».

Я поднял глаза. Нина стояла у окна, спиной ко мне, и смотрела на сад, где на яблоне качались последние красные яблоки.

– Нин.

– М.

– Мне надо ее проверить. Можно? – я тронул тетрадь.

– Зачем?

– Затем, что у меня в заметке двести четыре пункта, – сказал я. – И я хочу понять, кто ты такая. Что ты все это время держала в себе.

Она обернулась. В глазах у нее стояли слезы, но она улыбалась.

– Читай, – сказала она. – Только, Сереж, по одному. Не все сразу. А то я не доживу до конца списка.

Я кивнул и перевернул страницу. И тут в сенях скрипнула дверь.

– Нина! – крикнула мать из-за двери. – Нина, выйди на минутку.

Нина посмотрела на меня, потом на тетрадь. Взяла ее с колен и сунула мне в руки – будто что-то запретное, будто передавала мне тайну.

– Спрячь, – шепнула она. – Спрячь до вечера. И не показывай матери.

Я спрятал тетрадь под свитер. Нина вышла, и я слышал, как они говорят в сенях – тихо, но слышно, как всегда говорят люди, которые не хотят, чтобы их слышали, но не умеют шептать.

– Ты ему рассказала? – спрашивала мать.

– Про что?

– Не притворяйся. Я видела, как ты вчера к нам прислушивалась. Ты ему про Ленинград рассказала?

Тишина. Потом голос Нины – ровный, как вода:

– Мама, а откуда ты знаешь про Ленинград?

– Затем, что я всегда знала, – ответила мать. – Я знала про твою поездку, еще когда ты вернулась. Ты думала, я слепая? Я видела, как ты носишь это в себе. Я ждала, что ты мне скажешь. Ты не сказала. И вот теперь – лезешь в свою тетрадку, а мальчику голову морочишь.

– Мама, – сказала Нина, и голос у нее дрогнул, – я не морочу. Мне осталось немного. Я хочу успеть.

– Успеть что? – мать повысила голос. – Успеть всех простить? А меня ты простишь, Нина? За то, что я тебя не простила?

Я стоял за дверью, прижимая тетрадь к груди, и не знал, выйти мне или остаться. И тут мать сказала такое, от чего у меня похолодело внутри.

– А я ведь, Нинка, знаю не только про Ленинград, – сказала она. – Я знаю, кто тебе сказал. Я знаю, откуда ты узнала про ту женщину.

– Никто мне не говорил, – тихо ответила Нина. – Я сама.

– Сама? – мать усмехнулась. – А я вот думаю: а знаешь ли ты всю правду? Не половину, а всю?