Глава 4. Правда, которой не ждали

Я стоял за дверью, прижимая тетрадь к груди, и чувствовал, как под свитером колотится сердце. В сенях было тихо – той особенной тишиной, когда слова еще не сказаны, но уже висят в воздухе, готовые упасть и разбиться.

– Половину или всю – какая разница, – голос Нины стал совсем тихим, почти шепотом. – Мама, мне не нужна вся правда. Мне нужно только одно – чтобы ты меня простила. Ты можешь меня простить?

Мать молчала так долго, что я перестал дышать. Потом она заговорила – и голос у нее был уже не злой, а какой-то чужой, словно она сама боялась того, что собиралась сказать.

– Нинка, а ты прости, – сказала она. – Ты прости меня за то, что я тебе сейчас скажу. За то, что я молчала все эти годы.

– Говори.

– Та женщина из Ленинграда... – мать запнулась, и я услышал, как она перевела дыхание. – Она же не просто так тебя нашла. Она приходила ко мне. За месяц до того, как ты туда поехала.

Тишина. Я слышал, как Нина выдохнула – не вздохнула, а именно выдохнула, будто ее ударили под дых.

– Зачем? – спросила она. – Зачем она к тебе приходила?

– Я думала, ты догадаешься, – мать говорила теперь быстро, торопливо, будто боясь не успеть. – Я думала, ты сама все поймешь. А ты не поняла. Ты всю жизнь искала правду, а правда была у меня в руках, и я ее прятала.

– Мама, о чем ты?

– Она приходила просить прощения. За то, что случилось с твоим отцом.

За дверью стало совсем тихо. Я слышал только, как скрипит половица под моими ногами – я невольно переступил с ноги на ногу, и звук показался мне оглушительным.

– Отец... – Нина произнесла это слово так, будто впервые. – Ты всегда говорила, что отец умер на войне. Что его убили под Ленинградом. А она – при чем тут она?

– При том, что отец не умер, – сказала мать. И голос у нее сорвался, будто эти четыре слова она не произносила вслух уже сорок лет. – Отец не умер, Нинка. Он жив. Он жив и сейчас. И та женщина – его жена.

Я услышал, как что-то упало – кажется, ведро или ковш. Потом голос Нины, совсем незнакомый, хриплый:

– Ты... ты врешь. Ты всегда мне говорила...

– Я тебе врала, – мать сказала это безжалостно, ровно, как отрезала. – Всю жизнь врала. Ты спрашивала про отца – я говорила, герой, погиб под Ленинградом. А он просто ушел. Ушел к ней, к этой женщине, еще до того, как ты родилась. Я не сказала ему, что беременна. И он ушел. А я осталась одна – с тобой в животе и с гордостью, которой хватило на то, чтобы не бежать за ним следом.

– И ты... ты молчала? Все эти годы?

– А ты бы хотела, чтобы я тебе это сказала? – мать повысила голос. – Чтобы я сказала дочери, что отец ее бросил, не дождавшись ее рождения? Что он живет с другой, растит других детей, а про тебя и не знает?

– Но он же знает, – вдруг сказала Нина, и в голосе ее появилось что-то новое – не горечь, а странное, почти торжествующее спокойствие. – Он знает. Она ему сказала. Та женщина, которая приходила к тебе просить прощения, – она же ему обо мне рассказала. Потому что я приехала в Ленинград не просто так. Я приехала, меня нашла она, и она отвезла меня к нему.

Тишина стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом.

– Ты видела его? – спросила мать, и голос у нее дрогнул.

– Да, – ответила Нина. – Я видела его. Он стоит у окна в мастерской, такой же, как на той фотографии, что ты прятала в комоде. Только седой. И он позвал меня по имени. Я не спрашивала, откуда он знает. А теперь я знаю откуда.

Я слышал, как мать всхлипнула – один раз, коротко, будто подавилась.

– И ты не сказала мне, – прошептала она.

– А ты мне? – ответила Нина. – Ты сорок лет говорила, что он погиб героем. А он просто ушел. И знаешь что, мама? Я его простила. Я простила его за то, что он ушел, не зная обо мне. А тебя – тебя я простить не могу. За то, что ты отняла у меня отца. Не у него – у меня. Ты отняла у меня отца, мама.

Потом я услышал шаги – быстрые, легкие, Нина шла к двери. Я не успел отойти, и дверь распахнулась, и мы столкнулись лицом к лицу. На ее щеках стояли слезы, но глаза были сухими и злыми.

– Ты слышал? – спросила она.

– Да, – сказал я.

– Хорошо, – она вытерла щеки тыльной стороной ладони. – Пойдем. Мне нужно тебе кое-что показать. То, что я никогда никому не показывала.

Она взяла меня за руку и повела через двор, к старому сараю, которого я всегда боялся. Внутри пахло пылью и прелым деревом. Она отодвинула какой-то ящик, и под ним оказался люк – деревянный, с ржавой ручкой.

– Держи, – она сунула мне в руки фонарик. – Свети вниз. Там лестница. Спускайся за мной, только не отставай.

Мы спустились в подпол, и там, в тусклом свете фонарика, я увидел, что это не подпол. Это была комната. Чужая комната, заставленная вещами, которых я никогда не видел. На стене висела фотография – большой портрет мужчины в военной форме, с орденом на груди.

– Это твой отец? – спросил я.

– Нет, – Нина покачала головой. – Это не отец. Это ЕГО отец. Того человека, которого я... – она запнулась и отвела взгляд. – Сережа, пойдем отсюда. Я не должна была тебя сюда приводить.

– Нина, чей это дом?

Она молчала. Потом подняла голову, и я увидел в ее глазах то, чего не видел раньше за весь этот год, – страх.

– Это не наш дом, Сережа, – сказала она. – Мы тут гости. А хозяин этого дома...

Она не договорила. Сверху, над нами, громыхнула дверь сарая, и чей-то голос – не материн, не сестрин, а мужской, незнакомый – позвал:

– Нина. Я знаю, что ты там. Выходи. Нам нужно поговорить.

Нина побледнела так, что в темноте стало видно, как белеет ее лицо.

– Сережа, – прошептала она, – что бы я ни говорила – не верь. Ни одному моему слову. Обещай.