Глава 2. Моя страница

Я не спал до четырех.

Лежал, слушал, как она дышит, и думал про одну строчку. Всего одну, первую на моей странице, я дальше не читал.

«Объяснить Сереже, почему не расписались. Он думает, что дело в нем.»

Девятнадцать лет.

Я хочу, чтобы вы поняли: я не мучился этим. Правда. Первые года три спрашивал, потом перестал, потому что каждый раз она отвечала одинаково: «А зачем?» И я привык считать, что это ее устройство такое, что она человек без бумажек, и даже гордился немного, рассказывал приятелям, что мы девятнадцать лет без штампа и ничего.

А оказалось, что все эти девятнадцать лет она знала, что я думаю, будто дело во мне. И молчала. И собиралась объяснить только теперь, когда у нее осталось двести одиннадцать дней.

Вот от этого я и не спал.

Утром она варила овсянку. В халате, босиком, хотя пол холодный, я тысячу раз говорил.

– Нин.

– М.

– Я открыл.

Она не обернулась.

– Я так и думала, – сказала она. – Ты никогда не мог до утра.

– Что за восемьдесят девятый год?

Ложка стукнула о край кастрюли.

– Значит, всю страницу прочитал.

– Первую строчку. И еще две. Дальше не стал.

Она выключила газ, поставила кастрюлю на подставку, вытерла руки о полотенце и села напротив меня за стол. И только тогда посмотрела.

– Сереж. Давай так. У меня в этом блокноте двадцать восемь пунктов. Если я тебе сейчас все выложу за один вечер, ты неделю будешь ходить пришибленный, потом привыкнешь, и все это станет просто фактами, которые ты знаешь. А мне надо не так.

– А как надо?

– По одному, – сказала она. – С промежутками. Чтобы ты успевал.

– Успевал что?

– Пережить, – сказала она. – Я не хочу, чтобы ты потом сидел с кучей информации и не знал, куда ее девать. Я хочу, чтобы каждая вещь легла отдельно.

Я сидел и понимал, что она это продумала. Не вчера. Она это продумала, распланировала и разбила по неделям, как разбивают график ремонта.

– Ты и меня прощаешь, – сказал я. – Да? Меня тоже в этот список?

Нина подвинула ко мне тарелку.

– Тебя не прощать надо, – сказала она. – Тебе объяснять надо. Это разные страницы, Сереж. Ты просто их не различил, потому что читал ночью и в панике.

Я ел овсянку и первый раз за три недели чувствовал не тяжесть, а что-то другое, чему не подберу названия до сих пор.

На работе в тот день я запорол две ведомости.

Я работаю в управляющей компании, теплотехник, двадцать шестой год. Осенью у нас пуск, и осенью я обычно живу на объектах. В этот раз мне сделали кабинетную работу, и я даже не сразу понял, что мне ее сделали нарочно: главный инженер как-то узнал и молча перевел меня на бумаги, чтобы я был в городе.

Он мне про это не сказал ни слова. Хороший мужик.

В обед позвонила Люда.

– Сереж, я к вам заеду вечером. Кастрюлю привезу, я супу наварила.

– Люд, у нас есть еда.

– Я знаю, что у вас есть еда, – сказала Люда тем голосом, каким разговаривают с непонятливыми. – Я не про еду.

Она приехала в семь, с кастрюлей, замотанной в два полотенца, и просидела у нас три часа.

Первый час было нормально. Она рассказывала про спину, про то, что мазь не помогла, зато помог какой-то пластырь из Китая, и Нина слушала и спрашивала, и записала название пластыря в блокнот, и я видел, в какой именно блокнот.

Потом Нина ушла в ванную.

И Люда, не поворачивая головы, сказала мне:

– Сереж. Ты про квартиру думал?

Я не понял.

– Что про квартиру?

– Квартира на ней. – Люда смотрела в сторону телевизора, который был выключен. – Ты девятнадцать лет живешь и ты никто. Ни жена, ни муж, ни родственник. Она уйдет, придет мать, придет Толя, придет я, и по закону мы наследники, а ты выходишь на улицу. Вот что.

Я поставил чашку. Очень аккуратно, потому что руки уже начали.

– Люда.

– Что «Люда»? Я тебе добра желаю, дурак! Я тебе говорю, чтобы вы расписались, пока она может! Или дарственную, или как это делается, я не знаю, я тебе говорю: делайте!

И вот тут я понял, что три недели неправильно понимал эту женщину.

Она приехала не с супом. Она приехала со страхом. Она сорок лет завидовала сестре, и теперь ей было невыносимо, что после смерти сестры она может оказаться той, кто выставил меня на улицу, и она не знала, как это сказать, поэтому сказала грубо и не глядя.

Люда всегда все говорит грубо и не глядя. За сорок лет никто в этой семье не научился слышать, что она говорит на самом деле.

Нина вышла из ванной, вытирая руки.

– Люд.

– А что Люд? Я правду говорю.

– Правду, – согласилась Нина. – Спасибо. Только уже.

– Что «уже»?

– В четверг были у нотариуса. Все сделали.

Тишина.

Я сидел и смотрел на нее. В четверг она сказала, что едет в поликлинику за выпиской. Я предлагал отвезти. Она сказала, что доедет сама.

– И мне не сказала? – спросил я.

– Скажу, – ответила Нина. – По графику.

Люда моргнула, потом фыркнула, потом вдруг совершенно неожиданно засмеялась, и смех у нее был мокрый.

– Ну ты как всегда, – сказала она. – Все сама. Ты хоть кому-нибудь в жизни дала себе помочь?

– Даю, – сказала Нина. – Тебе. Прямо сейчас.

– Чем это?

– Тем, что ты приехала и сказала. Тебе же три недели это в горле стояло.

Люда посидела молча, потом встала, начала собирать сумку, уронила ключи, подняла и уже в дверях, не оборачиваясь, сказала:

– Кастрюлю верните на той неделе.

И ушла.

Нина закрыла за ней и постояла у двери.

– Один, – сказала она тихо. Не мне. Себе.

Я потом посмотрел в блокнот. На Людиной странице первый пункт был вычеркнут одной ровной чертой. Что там было написано, я не разобрал: она вычеркивает так, что не прочитаешь. Это, я думаю, тоже нарочно.

Про четыре незнакомых имени я спросил у Толи.

Поехал в субботу, один, сказал Нине, что за досками. Толя был во дворе, колол дрова, и увидев меня, воткнул колун в чурбак и достал сигареты, хотя мы еще не поздоровались.

– Толь. Кто такая Вера Сотникова?

Он курил секунд десять.

– Где ты это взял?

– Нашел.

– В блокноте, – сказал Толя. Не спросил, а сказал. – Значит, дошло дело.

Мы сели на бревна у сарая, и Анатолий Егорович, пятьдесят семь лет, живущий при матери в дальней комнате, впервые за двадцать лет говорил со мной дольше двух минут подряд.

Вера Сотникова работала с Ниной в проектном бюро. В девяносто восьмом или девяносто девятом, Толя не помнил точно. Была история с деньгами: пропала касса взаимопомощи, небольшая по нынешним меркам, но тогда это были деньги. Подумали на Нину, потому что Нина вела ведомость. Полгода в коллективе с ней не разговаривали. Потом выяснилось, что взяла Вера, у нее заболел ребенок, и она вернула все до копейки, и ее не посадили, а просто уволили.

– И что Нина? – спросил я.

– А Нинка написала за нее ходатайство, – сказал Толя. – Чтобы по собственному, а не по статье. Одна из всего бюро. Ей потом полгода это вспоминали, дура, мол, защищаешь воровку.

– Она мне никогда не рассказывала.

– А чего рассказывать, – сказал Толя. – Дело давнее.

Он затушил сигарету о подошву и сунул окурок в карман, потому что мать не любит, когда в траве.

– Ты вот чего, – сказал он. – Ты у нее теперь про все спрашивай. Что успеешь. Она отвечать станет, она сейчас на все отвечает. Я вон в среду спросил про отца. Она мне за час рассказала то, что я пятьдесят лет не знал.

– А чего сам не спрашивал раньше?

Толя посмотрел на дрова.

– А кто ж знал, что времени в обрез, – сказал он. – Всегда же кажется, что еще спросишь.

Я вернулся вечером, и Нина сидела на кухне и чистила яблоки. Те самые, красные.

– Толя рассказал про Веру, – сказал я с порога.

– Я знаю. Он звонил.

– Зачем она в списке?

Нина положила нож.

– Затем, что я двадцать лет считала, что поступила хорошо, – сказала она. – А два года назад узнала, что после увольнения она уехала в Тольятти и там у нее все совсем плохо пошло. И я подумала: а хорошо ли. Может, не ходатайство надо было писать, а просто прийти к ней домой и спросить, зачем ей были нужны деньги. До того, как все узнали.

– Ты не могла знать.

– Не могла, – согласилась она. – Но спросить могла.

Она снова взяла нож.

– Я не собираюсь ее прощать, Сереж. Мне ее прощать не за что. Я хочу ее найти и сказать, что помню, что у нее болел ребенок. Вот и весь пункт.

Я стоял в дверях кухни и смотрел, как она чистит яблоко одной длинной лентой, не разрывая, как учила Валентина Егоровна, которая сорок лет не сказала дочери ни одного теплого слова и научила ее вот этому.

– Нин.

– М.

– А мне ты когда скажешь? Про восемьдесят девятый.

Она дочистила яблоко, положила ленту кожуры на стол ровным кольцом и посмотрела на меня.

– В следующую субботу, – сказала она. – У меня по графику.

В тот вечер в заметке у меня стояло двести четыре.