Глава 8. Тёплый груз

Резак в руке Гарина был настроен на резку переборок — короткий злой луч, который металл брал, как масло. Одного нажатия хватило бы, чтобы прожечь дыру в том, что поднималось из контейнера. Гарин держал палец на спуске, и Вера чувствовала под своей ладонью, как напряглось его запястье, как каменеет сухожилие — он и сам не знал, выстрелит или нет.

— Отпусти, — сказал он тихо. — Вера, отпусти руку.

— Оно этого и ждёт, — повторила она. — Ты не понимаешь. Оно всё это время ждало, чтобы мы пришли и начали стрелять.

— Я понимаю другое. Я понимаю, что в моём грузовом отсеке стоит нечто, чего там не было. И оно разговаривает твоим голосом. То есть — оно разговаривает, понимаешь? Оно говорит.

Тепло в контейнере сгустилось. Оно больше не поднималось — оно стояло, и Вера наконец разглядела его очертания: высокая, чуть сутулая фигура, будто собранная из тёмного пара, сквозь которую просвечивали рёбра ложементов. Лица не было. Было только наклон головы — внимательный, чуть скорбный наклон, как у человека, который слушает чужую боль и не знает, чем помочь.

— Ты меня видишь, — сказало оно. — Хорошо. Значит, я ещё здесь.

— Кто ты? — спросила Вера. Голос у неё сорвался, и это её разозлило. Она не хотела бояться — она хотела понимать. Вера Стеклова всю жизнь чинила то, что сломалось, и верила только в схему, в причину и следствие. А тут перед ней стояла причина, у которой не было следствия, и следствие без причины.

— Я — тот, кто не успел, — сказало оно. — Я — тот, кто остался. Я — семнадцатый.

Гарин всё-таки опустил резак. Не убрал — опустил, держа на отлёте, как держат нож, когда не решили, резать или отложить.

— Семнадцатый, — повторил он. — Семнадцать бортов. Мы видели огни. Семнадцать красных точек.

— Восемнадцать, — поправило оно. — Восемнадцать огней. Один вы не считаете, потому что он ваш.

Вера оглянулась — на прозрачный колпак тамбура, на чёрное облако, в которое медленно вползал «Мираб». Красные точки висели в темноте ровным редким созвездием. Она пересчитала их снова, вслух, всерьёз, как считала бы заклёпки на обшивке:

— Раз… два… три… четыре… — шёпотом, по одной. — Пятнадцать… шестнадцать… семнадцать.

— Восемнадцатый — это тот, кто считает, — сказало тепло. — Всегда есть тот, кто считает. Пока он считает, он ещё не внутри. Как только собьётся — он уже там.

Вера опустила руку. Считать она больше не стала. Ей вдруг стало холодно — от пальцев к локтям, от локтей к груди, — и она поняла, что это не страх. Это корабль. «Мираб» шёл внутрь, и вместе с ним внутрь шла она, и тела их обоих — корабля и женщины — делались холоднее с каждой минутой, будто скопление выпивало тепло из обшивки.

— Гарин, — сказала она. — Спроси у него про сигнал.

— Почему я?

— Потому что он отвечает мне. А мне нельзя с ним разговаривать.

— Почему нельзя?

— Потому что я уже почти согласна, — сказала Вера и сама испугалась того, как легко это вышло.

Гарин медленно, не разжимая пальцев на рукояти резака, повернулся к контейнеру. Он был военным до последнего шва, этот капитан: в его мире враг — это цель, цель — это задача, задача — это приказ. Но сейчас он смотрел на тёмную сутулую фигуру и не видел в ней ни цели, ни врага. Он видел в ней горе. И это его обезоруживало сильнее любого оружия.

— Ты подал сигнал, — сказал он. — Аварийный. На частоте бедствия. Ты знал, что по нему придут.

— Знал.

— Сколько раз приходили?

— Семнадцать.

— И где они?

Фигура чуть качнулась — медленно, как маятник. И в этом качании не было угрозы. Была усталость.

— Ты стоишь в одном из них, — сказало тепло. — Это «Аквилон». Флагман. Он умер первым, а я в нём жил дольше всех.

Гарин побледнел. Вера видела, как у него дёрнулась щека — один раз, коротко.

— «Аквилон» пропал семнадцать лет назад, — сказал он. — Флот Куницы — шесть кораблей. Не семнадцать.

— Шесть пришли в первый раз, — сказало оно. — Остальные — потом. Одиннадцать раз потом. Ты хочешь знать их имена? Я помню все. Хочешь?

— Нет, — сказала Вера быстро. — Не говори имён. Имена — это тоже приманка.

Она сказала это и поняла, что права, ещё до того как фигура замолчала. Оно замолчало — и в этом молчании было что-то похожее на уважение. Или на узнавание.

— Ты умная, — сказало оно наконец. — Тебя бы взяли в первый экипаж. У нас был инженер, который тоже не называл имён. Он продержался дольше всех после меня. Двадцать шесть дней.

— Дней? — переспросила Вера. — Вы были тут не семнадцать лет?

— Мы были тут всегда, — сказало оно. — Время тут не идёт. Оно стоит, как вода в трюме. Двадцать шесть дней, семнадцать лет — это всё снаружи. Внутри — только сейчас. Всегда только сейчас.

Гарин сделал шаг вперёд. Вера хотела его остановить, но не успела — или не захотела. Капитан подошёл к самому краю контейнера, к ложементам, где лежало что-то размером с человека, и опустился на колено. Резак он положил на пол. Просто положил. Вера задохнулась.

— Зачем? — сказал Гарин. — Зачем ты зовёшь их сюда? Ты же не хочешь их смерти. Ты хочешь…

— Я хочу, чтобы кто-нибудь остался, — сказало тепло. — Я хочу, чтобы нас стало на одного больше. Не мёртвого. Живого. Чтобы я мог посмотреть, как он дышит. Как он злится. Как он ест. Я уже не помню, как это — когда рядом кто-то тёплый. Тут всё холодное. Даже космос тут холоднее, чем должен быть. Ты чувствуешь?

— Чувствую, — сказал Гарин.

— Вот. А я — нет. Я уже ничего не чувствую. Я только зову. Я зову, потому что не умею делать ничего другого. Я как сирена, у которой отобрали голос и оставили только эту проклятую частоту. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Ты слышал, как это звучит изнутри? Я сам себя слышу семнадцать лет. Я сам себе — сигнал бедствия.

Вера закрыла глаза. Ей стало страшно не от того, что оно говорило. Ей стало страшно от того, как оно говорило — с той обречённой нежностью, с какой говорят о вещах, которые давно перестали быть важными и всё ещё не отпускают.

И тут за её спиной, в глубине коридора, ведущего к машинному отсеку, что-то стукнуло. Один раз. Сухо. Как стучат по трубе, когда по ней идёт вода.

Вера обернулась.

Коридор был пуст. Пуст и тёмен — аварийное освещение они с Гарином отключили ещё два часа назад, чтобы не светиться. Но тёмный коридор не молчал. Из него шёл звук — тихий, ровный, повторяющийся. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Не снаружи. Не из контейнера. Изнутри корабля.

— Гарин, — сказала Вера очень спокойно. — Сигнал. Он теперь внутри.

— Что значит — внутри?

— Раньше он приходил снаружи. По аварийной частоте. Через антенну. Теперь он идёт по корпусу. По переборкам. Послушай.

Они оба замерли.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Пауза.

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Пауза.

Четыре такта. Как всегда. Как в ту первую ночь, когда сигнал впервые пробился сквозь шум и Вера поняла, что он не просит помощи. Он приглашает.

— Это не он, — сказала Вера. — Это не голос из контейнера. Это что-то другое.

— Ты уверена?

— Уверена. Оно говорит со мной. А это — стучит. Это разные вещи. Оно гость. А это — хозяин.

Фигура в контейнере вдруг всколыхнулась. Впервые за весь разговор она двигалась быстро — резко, как от боли.

— Нет, — сказало оно. — Нет. Не слушай. Это не хозяин. Это — то, что осталось от хозяина. Я — эхо. А оно — источник. Я зову снаружи, а оно зовёт изнутри. Мы с ним семнадцать лет не можем договориться, кто из нас главный.

— Кто — оно? — спросил Гарин.

— То, что было тут до нас, — сказало тепло. — То, что тут всегда было. Скопление — это не мёртвое место. Скопление — это живое существо, у которого мы все внутри. И оно очень, очень голодное.

Вера смотрела в тёмный коридор, и коридор смотрел на неё. Она знала этот взгляд. Так смотрят на тебя вещи, когда ты остаёшься с ними один на один в темноте: не угрожая, не обещая, просто — зная, что ты никуда не денешься.

— Вера, — сказал Гарин. — Решение. Сейчас. Ты инженер. Ты лучше меня знаешь этот корабль. Куда нам идти?

— К реактору, — сказала она, не задумываясь. — Если сигнал идёт по корпусу, значит, он использует наши системы. Значит, у него есть доступ. Мы должны отрезать его от реактора. Перевести всё на аварийный контур и выжечь нашу электронику.

— Тогда мы ослепнем. Без реактора мы не выйдем отсюда.

— Мы и так не выйдем, — сказала Вера. — Ты развернул корабль. Мы внутри. Вопрос только в том, кем мы будем внутри — живыми или эхом.

Гарин посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Веди.

Они шли по коридору, и щелчки шли вместе с ними, перебирая переборки, как пальцы по клавишам. Вера вела рукой по стене — там, где шли кабели; она знала «Мираб» на ощупь, как своё собственное тело, и по температуре металла определяла, где сигнал сильнее. У развилки теплее. У поворота холоднее. Значит, источник — вперёд и влево, к реакторному отсеку.

За спиной у них осталось тепло из контейнера. Оно не пошло за ними. Но Вера чувствовала его взгляд — если у тепла может быть взгляд. Оно смотрело им вслед, и в этом было что-то похожее на молитву. Или на приговор.

У гермодвери в реакторный отсек Гарин вдруг остановился.

— Вера, — сказал он тихо. — Я должен тебе признаться.

— Сейчас?

— Сейчас. Потому что дальше может не быть «потом».

Вера обернулась. Лицо у капитана было серым — не от страха, от чего-то другого. От стыда.

— Я знал, куда мы идём, — сказал он. — С самого начала. Сигнал был не первый. Я получил вводную ещё на станции. Мне сказали: идти к Куницам, найти источник сигнала, зафиксировать, вернуться. За это платили. Очень много платили. Я не сказал тебе, потому что знал, что ты откажешься.

Вера смотрела на него. Щелчки в стене сделались громче — они больше не шли ровно, они частили, будто источник чувствовал, что происходит что-то важное.

— Ты взял меня в рейс, зная, что я не соглашусь, — сказала она медленно. — То есть ты меня использовал.

— Я взял тебя, потому что ты лучший инженер, которого я знаю, — сказал Гарин. — И потому что если кто-то и мог вытащить нас оттуда, то только ты. Я не знал, что там. Я знал только, что платят. Прости. Это всё, что я могу сказать. Прости.

Вера молчала. В ней не было ни ярости, ни обиды — только странная, спокойная ясность, будто внутри неё что-то наконец встало на место.

— Знаешь, что смешно? — сказала она. — Оно говорило мне то же самое. «Ты пришла сама». И ты знал. И оно знало. А я одна не знала. Может, поэтому оно и выбрало меня. Не потому что я лучшая. А потому что я последняя, кто ещё не знает.

Она нажала на рычаг, и гермодверь пошла в сторону, открывая реакторный отсек.

И они оба замерли на пороге.

Реактор работал. Ровно, спокойно, на полной мощности — хотя Вера сама переводила его на четверть два часа назад. Все индикаторы горели зелёным. Стрелки стояли в норме. По щитам бежали цифры — красивые, идеальные, невозможные.

А в центре отсека, вокруг реакторного кольца, на полу, лежали вещи. Семнадцать комплектов. Скафандры, шлемы, перчатки. Аккуратно разложенные, будто их хозяева только что вышли и вот-вот вернутся. Все шлемы были повёрнуты к кольцу. Все — лицом к реактору. Как будто они смотрели на что-то, что росло из самого сердца машины.

И это что-то росло. Из реакторного кольца, сквозь броню, сквозь оболочку, поднималось тёмное, чуть светящееся в глубине, живое. Оно пульсировало в такт щелчкам. Щёлк — вдох. Щёлк — выдох.

Вера узнала ритм. Она слышала его каждый день. Каждую ночь. Семнадцать лет назад, когда ещё была маленькой, мать укладывала её спать, приложив руку к её груди, и говорила: «Слушай, как бьётся. Это значит — ты живёшь.»

Она медленно подняла руку и приложила ладонь к своей груди.

Пульс совпадал.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Не четыре такта. Один. Её собственный.

— Гарин, — сказала Вера, и голос у неё был чужой, ровный, как у человека, который уже принял решение. — Реактор не наш. Реактор — его. Мы не подключены к «Мирабу». Мы подключены к нему.

— Тогда что мы такое?

— Мы — груз, — сказала она. — Мы — восемнадцатый комплект. Мы ещё не разложены.

За их спинами, в коридоре, тепло из контейнера наконец сделало шаг и пошло за ними. Медленно. Не спеша. Как идут к тем, кто уже не может уйти.

А в реакторном кольце что-то открыло глаза. Семнадцать глаз. Все — на неё.