Глава 1. Четыре и шесть

Сигнал пришёл в четыре двадцать по корабельному, когда на вахте не было никого, кроме Веры и кофейного автомата, который третью неделю выдавал воду со вкусом ржавчины.

Она услышала его не ушами. В машинном отсеке «Мираба» стоял ровный гул, привычный, как собственное дыхание, — насосы, вентиляция, тихий стрёкот системы охлаждения. И в этом гуле вдруг появилось лишнее. Короткий двойной щелчок в наушнике, потом пауза, потом снова щелчок.

Вера отставила кружку и посмотрела на панель.

Аварийная частота. Та самая, на которой не бывает ложных вызовов, потому что переключить на неё передатчик — значит расписаться в том, что дела совсем плохи.

— Капитан, — сказала она в интерком. — У нас сигнал.

Тишина. Потом сонное:

— Какой сигнал.

— Бедствие. Двести двадцать восемь по каталогу, аварийная. Идёт с Куницы.

В интеркоме что-то стукнуло, будто человек сел слишком резко и приложился о полку. Потом Гарин сказал уже другим голосом, собранным:

— Иду.

Вера включила запись и стала слушать.

Щелчок. Пауза. Щелчок. Пауза.

Она посчитала. Между щелчками проходило четыре целых и шесть десятых секунды. Каждый раз. Не четыре с половиной, не пять. Четыре и шесть.

Человек так не умеет. Человек, которому плохо, жмёт кнопку неровно: два раза подряд, потом долго ничего, потом торопливо. У страха нет метронома. А тут был.

Гарин пришёл через две минуты, в майке и с планшетом под мышкой. За ним, потирая лицо, вплыл Тагиров — навигатор, единственный на борту, кто действительно умел спать в любом положении.

— Расшифровка? — спросил капитан.

— Нет текста, — сказала Вера. — Только несущая. Кто-то держит передатчик включённым и щёлкает тангентой.

— Или у него передатчик битый.

— Или у него передатчик битый, — согласилась она. — Но тогда щелчки шли бы вразнобой. А они идут ровно.

Гарин посмотрел на панель, потом на неё.

— И что это значит?

— Не знаю, — честно сказала Вера. — Мне не нравится, что это значит.

Тагиров вывел карту. Куница висела на ней грязным серым облаком — двенадцать световых часов мусора, льда и обломков, всё, что осталось от рудного скопления, которое кто-то очень давно разнёс на куски. Официально — столкновение. Неофициально — никто не знает, потому что никто не смотрел.

А поперёк облака, тонкой красной пунктирной линией, шла отметка: зона повышенного риска. Семнадцать лет. Флот «Астерия», девять судов, четыреста восемь человек. Ушли внутрь, чтобы поставить маяки. Не вернулся ни один.

— Мы туда не пойдём, — сказала Вера.

— Мы обязаны отреагировать, — сказал Гарин.

— Мы обязаны отреагировать. Мы не обязаны заходить.

Капитан потёр переносицу. Ему было пятьдесят два, из них тридцать в грузовых рейсах, и Вера знала это движение: так он делал, когда уже принял решение, но ещё искал, чем его подпереть.

— Страховая, — сказал он.

— Что?

— Если мы пройдём мимо сигнала бедствия и это потом всплывёт, страховка не покрывает ничего. Ни груз, ни борт, ни экипаж. Считается умышленным неоказанием.

— А если мы зайдём и не выйдем, страховка покроет?

— Тогда покрывать будет некому, — сказал Тагиров, не поднимая глаз от карты. — Так что вопрос снимается.

Гарин не улыбнулся.

— Заходим по краю, — сказал он. — Держимся во внешнем слое, слушаем, определяем источник. Если это живые люди — вытаскиваем. Если это железо, которое щёлкает само, — фиксируем и уходим. Вера, сколько нам ползти на малой?

Она посчитала.

— Шесть часов до края облака. Потом внутри — как пойдёт. Там мусор, придётся глазами.

— Значит, шесть часов, — сказал капитан.

Вера ещё раз посмотрела на панель. Щелчок. Пауза. Щелчок.

— Капитан, — сказала она. — Я хочу, чтобы в журнале было записано, что я против.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Записывай, — сказал он. — И знаешь что? Запиши, что я тоже.

Внутрь они вошли в одиннадцать.

Вера видела мусорные поля и раньше — их проходишь на малой тяге, посвистывая, потому что обломки там мелкие и предсказуемые, как галька. Куница была другой. Здесь плавали куски размером с дом: развороченные секции, обрывки ферм, спутанные тросы, которые тянулись в темноту и уходили в никуда. Прожектор «Мираба» выхватывал их по одному, и каждый раз это было как поворот головы в тёмной комнате.

Сигнал стал громче. Щелчок. Четыре и шесть. Щелчок.

— Пеленг устойчивый, — сказал Тагиров. — Два часа хода. Похоже, крупный корпус.

— Опознаётся?

— Сейчас… — Он нахмурился. — Гарин, там маркировка «Астерии».

В рубке стало очень тихо. Только гул, только щелчки.

— Это судно семнадцать лет как пропало, — сказал Гарин.

— Это судно висит в двух часах хода и передаёт бедствие, — сказал Тагиров.

Вера положила ладонь на панель. Металл был тёплый, живой, и это почему-то помогло.

— У них могли работать батареи, — сказала она. — Реакторы на консервации держат аварийный контур десятилетиями. Передатчик — это микроватты.

— Значит, там есть питание.

— Значит, там есть питание, — повторила она. — Но щёлкает не питание. Тангенту нажимают.

Гарин повернулся к ней.

— Ты хочешь сказать, что там кто-то жив?

— Я хочу сказать, что кто-то нажимает, — сказала Вера. — Это не одно и то же.

Они подошли в половине второго.

Судно называлось «Кассандра» — Вера прочитала это на борту, когда прожектор прошёлся по обшивке. Название сохранилось идеально, буквы даже не потускнели: в вакууме нечему тускнеть. А ниже букв, метрах в шести, в корпусе была дыра.

Не пробоина. Вера видела пробоины: рваные, с вывернутыми наружу краями, потому что давление изнутри выталкивает металл. Здесь края были загнуты внутрь. Аккуратно, почти ровным кругом, как будто кто-то надавил снаружи и продавил обшивку, словно фольгу на банке.

— Метеорит? — спросил Тагиров без всякой надежды.

— Метеорит оставляет воронку и выходное, — сказала Вера. — И не бывает круглым.

Гарин долго смотрел на изображение.

— Стыкуемся, — сказал он наконец. — Шлюз у них цел, судя по картинке. Идём вдвоём: я и Стеклова. Тагиров держит борт и слушает.

— Капитан…

— Вера, — сказал он, и она услышала, что он тоже не хочет. — Там четыреста восемь человек. Семнадцать лет никто не пришёл. Если есть один шанс, что кто-то из них…

— Через семнадцать лет? — тихо спросила она.

— Через семнадцать лет, — сказал Гарин. — Я всё равно должен посмотреть.

Внутри «Кассандры» было холодно и абсолютно тихо. Фонари выхватывали коридор — длинный, с поручнями по стенам, с мягкими стрелками разметки на полу. Всё на месте. Ни следа паники: ни брошенных вещей, ни выломанных панелей, ни бурых пятен, которые Вера боялась увидеть больше всего.

— Прибрано, — сказала она в гарнитуру.

— Что?

— Тут прибрано, капитан. Как будто ушли по расписанию.

Они шли к рубке. Щелчки в наушнике становились громче: передатчик был близко.

В рубке горел один аварийный светильник, красный, и в его свете Вера увидела то, чего не могла объяснить.

Капитанское кресло было развёрнуто к пульту. В кресле лежал скафандр — пустой, аккуратно застёгнутый, с опущенным щитком. Рукав свисал с подлокотника, и кисть перчатки лежала на тангенте.

Просто лежала. Сама.

Щелчок.

Перчатка не двинулась. Вера смотрела прямо на неё и видела: рука не шевельнулась, а щелчок прозвучал.

— Капитан, — сказала она очень ровно, потому что если бы позволила себе интонацию, то не смогла бы говорить вообще. — Сигнал идёт не отсюда.

— Что?

— Передатчик здесь. А щёлкает не здесь.

Гарин повёл фонарём по рубке. Пусто. Панели, кресла, погасшие экраны.

И тогда сверху, из вентиляционной решётки, послышалось: щелчок.

Точно такой же. Четыре и шесть.

Вера медленно, очень медленно подняла фонарь.

Решётка была снята. Она лежала на полу, у стены, поставленная аккуратно, как ставит человек, который не хочет шума. А в чёрном проёме над ними что-то было — она не разглядела формы, только поняла, что оно длинное, и что оно не отражает свет.

— Не двигайся, — прошептал Гарин.

— Оно нас не видит, — сказала Вера, и сама удивилась, откуда знает.

Но она знала. Она смотрела в проём уже несколько секунд, и оттуда никто не смотрел в ответ. Там не было глаз. Там было что-то, повёрнутое к ним не лицом, а — она не нашла слова — вниманием. Как поворачивается ухо.

Щелчок.

Оно повторяло сигнал. Оно семнадцать лет лежало в вентиляции мёртвого корабля и звало.

— Капитан, — сказала Вера одними губами. — Оно слушает.

И в этот момент у Гарина в гарнитуре хрипнуло — Тагиров, с борта, громко и весело от того, что наконец есть что доложить:

— Гарин, я поймал второй пеленг! Тут ещё…

Существо в проёме двинулось.