Глава 4. Нож и эхо

Вера не ответила. Она смотрела на лезвие, качающееся в красном свете аварийной лампы, и понимала, что за её спиной двое. Они шли не торопясь, с уверенностью людей, знающих, что им никто не помешает. Но она всё равно не оглянулась — потому что в глазах Гарина было что-то важнее любого нападающего. Он ждал ответа. И от этого ответа зависело, опустит он нож или нет.

— Я — инженер, — сказала она ровно. — Я пришла на «Мираб» два года назад, у меня есть контракт, допуск и медицинская карта. Я помню школу, первый полёт, помню, как меня уволили с «Вероники» за то, что я отказалась подписать бумагу про неисправные клапаны. Я помню свою жизнь. Всю.

— Всю? — переспросил Гарин.

— До сегодняшнего дня — всю.

Шаги за её спиной остановились. Вера наконец повернула голову. В проёме вентиляции стоял Костя, второй помощник, — бледный, с перекошенным от страха лицом. Рядом с ним, полускрытый в тени, был Резник, бортинженер, тот самый, который вчера утверждал, что генераторы «ведут себя как сонные рыбы». В руках у обоих не было оружия. Только фонари.

— Капитан, — выдохнул Костя, не глядя на Веру. — Мы слышали. Мы… всё слышали.

Гарин не опустил нож, но и не сделал шага. — Что именно вы слышали?

— Голос, — сказал Резник. — Он говорил голосом Стекловой. Мы шли по второму ярусу, и вдруг динамик на стыке отсеков ожил. Сказал то же самое. Про груз. Про то, что это приманка. Про Ланского.

— Про Ланского? — переспросила Вера. — Костя, ты знаешь, кто такой Ланской?

Костя замялся. Посмотрел на Резника. Тот кивнул.

— Мы знаем. — Костя сглотнул. — Мы с Резником подписывали тот же контракт, что и вы, Вера. Только мы подписывали его на «Рубине», за год до «Мираба». Там в приложении был список — экипажи, которые возили этот… этот контейнер. Мы должны были знать, с чем работаем.

Гарин опустил нож на сантиметр. — И с чем вы работали?

— С ульем, — сказал Резник. — Так это звали внутри. Не груз. Улей.

Тишина повисла тяжёлая, как вода за бортом. Вера слышала собственный пульс. Она подошла ближе, к самому краю вентиляционного люка, и заставила себя смотреть прямо на Резника.

— Вы хотите сказать, что семнадцать лет назад у Куницы пропал не один флот?

— Не один, — Резник покачал головой. — Три. И не все утонули. Часть экипажей выжила. Вернулась. Только вернулись они не совсем такими, какими уходили. Кто-то держал в голове то, что слышал. Кто-то — то, что видел. А кто-то, — он посмотрел на Веру в упор, — носил в себе то, что слышало само. Как запись. Как пленку, которая крутится, даже когда её выключили.

Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не в переносном смысле — в прямом. Пол под ней дрогнул, и где-то глубоко, под днищем «Мираба», что-то длинное и железное соскользнуло, царапнув обшивку. Снаружи. По обшивке. Как будто судно терлось о что-то огромное и живое.

— Вы все — носители, — проговорил Гарин, и в его голосе было понимание, которое Вера не хотела принимать. — Все трое. И вы об этом знали.

— Знали, — кивнул Костя. — Но не думали, что из нас будут говорить. Разве что во сне. А теперь…

Из наушника в руке Веры снова пошёл низкий гул. Тот же, что и раньше. Он нарастал, набирал силу, и вдруг передатчик произнёс — теперь голосом Кости, но чуть ниже, будто запись проигрывали медленнее:

— …капитан, я не хотел. Я не знал, что он во мне. Я думал, это просто сон про Куницу. Но он сказал, что если мы не приведём корабль, он заберёт не только нас. Он сказал — он заберёт всех, кто нас любит. На Земле. Он сказал, у него есть список.

Костя побледнел ещё сильнее. Его руки дрожали, фонарь плясал по стенам.

— Я это… я это говорил. — Голос у него сорвался. — Восемь лет назад. В медицинском центре. Когда нас обследовали после «Рубина». Я это говорил психологу. И подписал согласие, что всё это — галлюцинации, посттравматический синдром. Мне сказали, что этого не было. Что я выдумал. И я поверил.

Вера смотрела на него, и впервые за долгое время ей стало страшно не за себя. А за то, что все они здесь — не случайные люди. У неё мелькнула мысль, холодная и точная, как удар ножом: они не просто привезли груз. Груз привёз их. Он собирал их по одному, семнадцать лет, через разные корабли, через поддельные контракты и ложные медкарты, — и вот собрал всех троих в одном месте, в одном машинном отсеке, за одну минуту.

Она повернулась к Гарину.

— Капитан. Мы должны затопить грузовой отсек. Сейчас. Прямо сейчас, пока он не открылся.

Гарин шагнул к пульту. И в этот момент из передачи снова раздался голос — теперь уже не её, не Кости, а третий. Тихий, деловитый, почти успокаивающий.

— Слишком поздно, Вера. Я не в грузовом отсеке. Я в вас.

Вера поняла, что наушник она так и держит в руке. Но голос не шёл из наушника. Он шёл из динамика над дверью. А за спиной у неё медленно, с металлическим скрежетом, начал раскрываться люк грузового отсека — тот самый, который она сама же намертво заварила три дня назад.

Скрежет не прекращался. Люк открывался. И из темноты за ним дохнуло чем-то тёплым, как дыхание живого существа, — и запахло старым железом и пылью, которой не бывает в герметичных отсеках.

Костя вскрикнул. Резник попятился. А Вера, не оглядываясь, шагнула к открытому люку — потому что отчётливо, ясно, без всякого передатчика, услышала внутри себя, в самой дальней клетке памяти, тот самый чужой тёмный коридор, чью-то руку на плече и свой собственный, незнакомый голос, который произнёс:

— Добро пожаловать домой. Я ждал тебя семнадцать лет.