Глава 6. Эхо

Память вернулась не картинами — звуком.

Вера не увидела, а услышала: тонкий, тянущий за грудину сигнал, три ноты вверх, одна вниз, четыре такта, повтор. Тот самый, который «Мираб» поймал две недели назад. Только теперь он звучал не из динамика на мостике, а изнутри неё, из того места под рёбрами, куда она семнадцать лет не заглядывала.

И ещё запахи. Тесный запах шлюпки, где дышат шестеро и один уже не дышит. Ледяная сухость скафандра. И — отчетливее всего — запах её собственных рук, когда она откручивала вентиль и смотрела, как в темноте что-то медленно, нехотя затихает.

— «Куница», — сказала Вера вслух, и голос её сел на середине слова. — Экспедиционный флот «Куница». Двенадцать бортов. Я была на «Гелии». Мы шли к окраинной станции, а потом сигнал пошёл… оттуда. Точно такой же.

— Точно такой же, — согласился голос. — Приманка. Она сработала с вами первыми. Ты помнишь.

— Помню, — Вера не отводила глаз от вещи на стойке. Та уже не была ни цилиндром, ни шаром — она дышала, и в её глубине медленно перекатывался красный свет аварийной лампы, будто пойманный. — Мы вошли. Все двенадцать. Мы думали — кто-то успел подать сигнал, кто-то ждёт. А ждали нас. Ты ждал.

— Я не выбирал вас, — сказал он тихо. — Вы пришли сами. Как и он.

Кивок в сторону задраенного люка, за которым всё ещё глухо били по металлу. Гарин. Три дня назад он варил эту дверь и не знал почему. Теперь знал — и поэтому пытался отрезать её от того, что не смог бы удержать.

— Мы забрали тебя, — продолжала Вера, и слова шли сами, как кровь из пореза. — Флот погиб, а я и ещё пятеро в шлюпке вытащили… это. Мы не понимали, что вытащили. Ты был как ребёнок. Ты был как то, что просит есть и не умеет сказать словами.

— Я учился, — сказал он. — У вас. Семнадцать лет.

— А я стёрла, — Вера наконец сделала шаг к стойке. Один. И пол под ней отозвался так, словно внизу что-то шевельнулось — огромное, терпеливое. — Я стёрла себе всё. Я была инженером, я знала, как обрезать контур памяти, чтобы не сойти с ума. Пятеро не смогли. Я смогла. И жила дальше. Нанималась на грузовики. Варила люки.

— И шла сюда, — закончил он. — Каждый раз.

— Каждый раз, — повторила она, и её вдруг пробил озноб. — «Мираб» — не первый. Сколько их было, Вера? Сколько бортов ты привела ко мне, прежде чем пришла сама?

Она не ответила. Потому что ответ стоял в её собственной голове цифрой, которую она никогда не записывала в вахтенный журнал. Семнадцать. По одному на каждый год.

За люком удары прекратились. Потом раздался другой звук — короткий, злой, металлический скрежет резака по шву. Гарин не сдавался. Гарин варил заново.

— Ему не успеть, — сказал голос без злорадства, просто как факт. — И ему не нужно успеть. Ты уже открыла меня, Вера. Ты открыла меня в ту секунду, когда вспомнила.

Вера посмотрела на свою правую руку. Та лежала на вещи — и она не помнила, как её туда положила. Под ладонью было тепло. Не металл, не пластик — тепло, как под рукой спящего.

— Что будет с «Мирабом»? — спросила она.
— Он доставит груз.
— С экипажем?
— С тем, что от экипажа останется нужным.

Вера убрала руку. Резко, как от огня. И впервые за весь разговор в ней шевельнулось то, из-за чего она вообще выжила семнадцать лет назад — не страх, не память. Упрямство.

— Нет, — сказала она. — Я тебя не открою.
— Ты уже…
— Я тебя не открою, — повторила Вера громче. — Я вспомнила всё — и всё равно не открою. Ты знаешь почему? Потому что ты не ребёнок. Ты никогда им не был. Ребёнок не считает своих. А ты считал. Семнадцать бортов, семнадцать лет, ровно по одному.

Тишина стала другой. Плотной. Такой, в которой слышно, как гудит кровь.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Я считал. Потому что учился у тебя. Ты тоже считала, Вера. Ты считала, сколько раз сможешь обмануть себя и вернуться. Семнадцать — это не моё число. Это твоё.

И тогда Вера поняла, что ошиблась. Не в том, что он опасен. В том, кто здесь ключ.

Лязг за спиной оборвался. Люк дрогнул — и медленно, с натугой, пошёл в сторону. Из щели ударил белый свет фонаря, и голос Гарина, сорванный до хрипа, произнёс:

— Вера. Я срезал шов. Держись.

Она не успела ответить. Потому что вещь на стойке — та, что дышала, — вдруг погасла. Разом. Красный свет в её глубине свернулся в точку, точка — в ничто. И в наступившей темноте стало слышно, как по всему «Мирабу», от носа до кормы, оживают динамики.

Один за другим. Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Три ноты вверх. Одна вниз. Четыре такта. Повтор.

Сигнал бедствия шёл теперь не извне.

Он шёл изнутри корабля — и звал кого-то ещё.