Глава 7. Свои

Свет фонаря ударил Вере в лицо, и на секунду она ослепла — но руки уже знали, что делать. Она оттолкнулась от стойки, шагнула вперёд, на голос, и едва не упала: колени не держали, будто из неё разом выкачали всё, чем она жила последние часы.

— Здесь, — выдохнула она. — Я здесь.

Люк поехал дальше, с металлическим стоном, и в проёме показался Гарин. Фонарь он держал в одной руке, а во второй — то, чего Вера не ожидала увидеть так скоро: резак, ещё дымящийся по кромке, с остывающей искрой на сопле. Лицо у него было серое, в разводах копоти, а левый рукав от локтя до кисти пропитался тёмным.

— Ты… — начала она.

— Потом, — отрезал он. — Идём.

Он протянул ей руку. Вера взяла — и только теперь почувствовала, как её трясёт. Мелко, изнутри, как трясёт корпус на разгоне. Гарин это заметил. Ничего не сказал, только сжал её ладонь крепче и потянул за собой в коридор.

А по коридору уже шёл звук.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Три ноты вверх, одна вниз. Четыре такта. Пауза — и снова. Динамики оживали один за другим, волной, от носа к корме, и в каждом отсеке сигнал звучал чуть иначе: где-то глухо, как из-под воды, где-то звонко, как по стеклу. «Мираб» пел сам себя. И этот голос был куда страшнее тишины, в которой Вера провела последний час.

— Сколько их? — спросила она на ходу.

— Динамиков? — Гарин не обернулся. — Двести тридцать один по схеме. Плюс аварийные в шлюзах. Плюс те, которых я не знаю.

— Он говорит со всем кораблём.

— Он зовёт, — поправил Гарин. — Говорить будет потом.

Они вышли к переборке, за которой начинался грузовой трюм, и Гарин остановился так резко, что Вера налетела ему в спину. Он погасил фонарь. Темнота обрушилась мгновенно, будто захлопнули крышку.

— Тихо, — шепнул он. — Слушай.

Вера прислушалась. Сигнал. Шаги — не их. Ещё чьи-то, впереди, за переборкой. Медленные, тяжёлые, будто человек шёл и не понимал, куда. И под шагами — шорох. Много шороха. Как будто по полу трюма тащили что-то мягкое и длинное.

— Кто там? — одними губами спросила Вера.

Гарин не ответил. Он отпустил её руку и бесшумно опустил ладонь на маховик переборки. Повернул на четверть. В щель ударил слабый оранжевый свет — аварийные полосы в трюме. Вера приникла к щели.

И увидела.

По трюму шли люди. Четверо. В комбинезонах «Мираба», с нашивками на груди — она издалека различала буквы. Они двигались гуськом, друг за другом, ровно, как на разгрузке, и тащили за собой кабель. Толстый, чёрный, тот самый, что тянулся от контейнера с грузом к стене. Кабель был не намотан и не брошен — его несли. Аккуратно. Бережно.

— Это наши, — сказала Вера. — Это… это смена Царёва. Они же были в третьем отсеке.

— Были, — согласился Гарин. Голос у него был ровный до жути.

Первый из четверых — Вера узнала его, старший механик Царёв, грузный, с вечной испариной на лбу, — остановился. Остановились и остальные. Синхронно. Как по команде, которой никто не подавал.

И все четверо одновременно повернули головы к переборке.

К Вере.

Она отшатнулась. Гарин захлопнул маховик, и они оба застыли в темноте, прижавшись к холодной стали. По ту сторону переборки сигнал не смолкал. Ни шагов, ни голосов — только щелчок, щелчок, щелчок.

— Они нас видят? — прошептала Вера.

— Не знаю. — Гарин дышал тяжело. — Царёв не мог меня видеть. Я стоял сбоку. А повернулись все четверо.

— Значит, слышат.

— Или чувствуют. — Он помолчал. — Вера. Что там было? В отсеке. Что ты видела?

Она открыла рот — и не нашла слов. Всё, что она могла бы сказать, звучало как бред: ребёнок, которого никогда не было; голос, который знал её лучше, чем она себя; число семнадцать, которое, оказывается, было её собственным. Своим, не его. Она посмотрела на правую руку. Ладонь горела — не болью, а памятью о тепле. Тепле, как под рукой спящего.

— Оно говорило со мной, — сказала она наконец. — И оно не то, чем кажется. Гарин, послушай. Сигнал с Куницы — не приманка для кораблей. Ну, то есть приманка, но… Он зовёт не экипаж. Он зовёт одного. Одного человека, каждый раз — одного.

— Семнадцать бортов.

— Семнадцать раз. — Вера сглотнула. — И я поняла, почему. Оно училось. У каждого того, кто приходил. Забирало по одному — и училось. А потом отпускало остальных, чтобы те ушли и рассказали. Чтобы приходили новые.

Гарин молчал. В темноте было слышно, как капает с его рукава — кровь или конденсат, не разобрать.

— Тогда почему мы ещё здесь? — спросил он. — Если оно отпускает.

— Потому что в этот раз оно не доучилось, — сказала Вера. — Потому что в этот раз оно нашло меня.

Щелчок. Щелчок. Щелчок. Три ноты вверх. Одна вниз.

— Что это значит? — Гарин говорил тихо, но в голосе прорезалось то, чего Вера в нём никогда не слышала: злость. Настоящая, живая злость. — Ты мне скажи прямо, без загадок. Или мы отсюда не выйдем.

— Помнишь, что капитан сказал, когда я предлагала не идти? — Вера усмехнулась, и усмешка вышла кривой. — «Страховая не платит за игнорирование бедствия». Он был прав, между прочим. По инструкции. Сигнал бедствия на аварийной частоте — мы обязаны ответить. Мы всегда обязаны ответить. Именно на это оно и рассчитывает.

— Оно рассчитывает на людей.

— Оно рассчитывает, что мы будем вести себя как люди, — сказала Вера. — И знаешь, что самое поганое? Мы и ведём.

Гарин отпустил маховик. Отошёл на шаг. Вера слышала, как он возится с резаком — щёлкнул зажим, звякнул сменный элемент. Потом он заговорил, и голос его стал деловым, будто и не было последних минут.

— Значит, так. У нас есть коридор за спиной, до рубки двенадцать минут ходу, и в рубке капитан. Если капитан ещё капитан.

— Ты его видел?

— Видел. — Гарин помолчал. — Он сидел в кресле и держал микрофон. Передавал в эфир. Я спросил, что он делает, а он сказал: «Отвечаю на сигнал». Я спросил: «Какой сигнал, у нас внутри сигнал». А он посмотрел на меня… — Гарин запнулся. — Не как на меня. Как на помеху. И сказал: «Связь должна быть двусторонней».

— Двусторонней, — повторила Вера.

— Я его ударил, — сказал Гарин ровно. — Не сильно. Он отключился. Я закрыл рубку снаружи и пошёл за тобой.

Вера закрыла глаза. В темноте это ничего не меняло, но ей вдруг стало легче. Хоть одно действие, хоть одно человеческое решение — ударить, закрыть, пойти за ней. В мире, где всё стало эхом, Гарин оставался собой. И это было важнее, чем она готова была признать.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Тогда слушай меня. Нам нужно к грузу.

— К грузу?

— Оно говорило со мной через штуку в машинном, — Вера говорила быстро, боясь, что если остановится — не начнёт снова. — Там был резонатор. Древний, я такого не видела. Он завязан на весь контур корабля. И он же связан с грузом — с контейнером. Мы везли не просто груз, Гарин. Мы везли часть его. Мы привезли ему его же руку.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Я понимаю, что если это правда, то кабель, который тащат Царёв и его люди, ведёт к контейнеру. И если они его дотянут куда надо — «Мираб» перестанет быть кораблём. Он станет… — она поискала слово и не нашла. — Станет им.

Гарин выругался — коротко, без души, как выдыхают.

— Значит, идём в трюм. Через них.

— Через них, — кивнула Вера. — Только не через них. Есть технический лаз под полом трюма. От машинного к погрузочной рампе. Я по нему лазила, когда мы брали груз.

— Он узкий?

— Пятьдесят сантиметров. В свете фонаря Вера увидела, как Гарин посмотрел на свой рукав. — Пролезу, — сказал он. — Пошли.

До машинного они добрались без приключений — если не считать того, что сигнал теперь звучал непрерывно, без пауз, и в него вплеталось что-то ещё. Едва слышное. На грани. Как будто за четырьмя тактами кто-то вторым голосом ведёт низкую ноту. Вера старалась не слушать. У неё получалось плохо.

В машинном всё было как прежде: темнота, стойки, запах горелого масла. И пустая подставка, на которой ещё недавно лежала вещь. Вера глянула на неё и поспешно отвернулась. Не думать. Не вспоминать, каким тёплым было под ладонью.

Она нашла крышку лаза, откинула, посветила вниз. Чёрная труба, уходящая в темноту. Пятьдесят сантиметров. Пахло железом и пылью.

— Я первая, — сказала Вера. — Ты за мной, держи дистанцию. Если я крикну — не лезь. Понял? Ни при каких.

Она уже опустила ноги в лаз. Обернулась через плечо.

— Это значит, что оно знает, кто я, — сказала она. — А я всё ещё не знаю, кто я. Вот и всё.

И полезла вниз, в тесную чёрную трубу, где не было ни эха, ни сигнала — только её собственное дыхание и далёкий, глухой, будто из-под воды, перестук: щелчок, щелчок, щелчок.

Лаз шёл почти горизонтально, чуть под уклон, и Вера двигалась в нём по-пластунски, отталкиваясь локтями. Колени саднило, плечо упиралось в холодную стенку, и каждый метр приходилось проверять на ощупь — где сварной шов, где кабель, где решётка. Она знала этот путь: когда они принимали груз на Каллисто-Станции, она лазила сюда с тепловизором, искать утечку. Тогда труба казалась просто трубой. Сейчас она казалась горлом.

За спиной слышалось дыхание Гарина. Он полз следом, тяжело, с рывками — рука, видимо, мешала. Вера хотела спросить про неё, но не стала. Не сейчас.

— Стоп, — сказала она вдруг.

Она почувствовала это ладонями раньше, чем поняла. Труба под ней была тёплой. Не так, как нагревается металл от работающих механизмов — равномерно, скучно. Тёплой пятнами. То холодная, то тёплая, то снова холодная. Как под рукой спящего, который дышит.

— Что там? — спросил Гарин.

— Оно и здесь, — сказала Вера. — Оно везде.

Она поползла дальше. И тут сигнал — тот самый, что звучал в динамиках, — оборвался.

Разом. На полуслове, на середине такта. Тишина ударила по ушам так, что Вера остановилась и невольно вжалась в пол трубы.

— Ты слышал? — прошептала она.

— Да. — Гарин дышал совсем рядом. — Оно перестало.

— Нет, — сказала Вера. — Оно не перестало. Оно сделало паузу. Оно слушает.

И в этой тишине, где-то далеко-далеко, у носа корабля, Вера услышала голос. Она не могла разобрать слов — только интонацию. Спокойную, будто человек читал сводку. Это был капитан. Он очнулся. И он говорил в эфир.

Гарин рванулся вперёд так, что толкнул её коленом.

— Наверх, — прошипел он. — Быстро.

Они выбрались через люк погрузочной рампы — Вера первой, Гарин за ней, обеими руками, забыв про рану. Здесь было светлее: аварийные полосы горели ровно, и от них по стенам дрожали оранжевые тени. Рампа была пуста. Но контейнер — тот самый, что стоял у внешней переборки, — был открыт.

Вера подошла. Медленно, как подходят к спящему зверю.

Створки разведены настежь. Внутри — пусто. Только крепёжные ложементы, в которых что-то лежало, и по их форме Вера вдруг поняла: там лежало нечто размером с человека. Не цилиндр, не блок, не ящик. Человек.

— Груз был живой, — сказала она вслух. — Груз был…

— Вера.

Гарин стоял у рампы, спиной к ней, и смотрел наружу. За внешней переборкой, за прозрачным колпаком погрузочного тамбура, был космос. И в этом космосе, прямо по курсу, висело Куницыно скопление — мёртвое, чёрное, изрытое обломками.

Оно было ближе, чем час назад.

— Мы не уходим, — сказал Гарин. — Мы идём внутрь. Капитан развернул корабль.

Вера подошла и встала рядом. Она видела, как медленно, неотвратимо, будто во сне, «Мираб» ползёт в облако обломков — туда, где семнадцать лет назад пропал целый флот. И в этой близости, в чёрных провалах между обломками, она вдруг различила огни. Тусклые, красные. Семнадцать точек.

Семнадцать бортов. Все ещё там. И все ещё ждут.

Она хотела сказать это Гарину. Открыла рот.

И в этот момент за её спиной, в открытом контейнере, что-то шевельнулось.

Вера обернулась. Медленно, до хруста в шее.

Из глубины пустого контейнера, из-под ложементов, поднималось что-то. Не тень, не свет. Тёплое. Дышащее. Оно поднималось так же, как в машинном отсеке поднималась вещь на стойке — без спешки, уверенно, будто знало, что никуда не денется.

И голос, тот самый голос, что говорил с ней в темноте, сказал — уже не извне, а из этого тепла, из глубины открытого контейнера, из самого нутра корабля:

— Ты пришла сама, Вера. Я и не надеялся. Спасибо.

Гарин вскинул резак. Вера схватила его за руку — и не узнала собственного голоса, когда произнесла:

— Не смей. Оно ждало именно этого.

А сигнал — щелчок, щелчок, щелчок — вернулся. Громче, ближе, со всех сторон сразу. И теперь Вера ясно слышала: в нём было не четыре такта.

В нём был её пульс.