Глава 2. Мёртвый вес

Вера не помнила, как оказалась за пультом. Память обрубилась на том мгновении, когда существо в проёме двинулось, — а потом она уже сидела на полу рубки, спиной к холодной панели, и держала фонарь обеими руками, как держат оружие, которое не умеешь зарядить.

Гарин стоял в двух шагах, заслоняя её собой. Свет его фонаря метался по решётке, по потолку, по пустому скафандру в капитанском кресле, и нигде не находил того, что было в проёме. Потому что проём был пуст.

— Оно ушло, — сказал Гарин. Голос у него был сухой, как песок, но руки держали фонарь ровно. — Ушло, слышишь? Пусто.

Вера подняла взгляд. Решётка лежала у стены, где и лежала. Проём был чёрен, но это была чернота пустой трубы, а не чернота того, что в ней было. Она вдруг поняла, что разница огромна, и от этого понимания стало хуже, а не лучше.

— Тагиров, — позвал Гарин в гарнитуру. — Тагиров, ответь.

В наушнике трещало. Потом — голос, но не Тагирова. Тихий, ровный, и Вера не сразу сообразила, что это её собственный голос, записанный, как в эхе, и повторённый на полсекунды позже. Она говорила это несколько минут назад, в машинном отсеке: мы заходим на борт, не глушите отсеки.

— Это эхо, — сказала она. — Задержка чуть больше. Кто-то стоит ближе к передатчику, чем мы.

Гарин обернулся. Лицо у него было серое, и в красном свете аварийного светильника казалось, что он состарился на десять лет за десять минут.

— Что ты имеешь в виду — кто-то?

— Не знаю, что я имею в виду.

Она встала. Ноги держали плохо, но держали. Подошла к капитанскому креслу, к скафандру, что лежал в нём аккуратно, как будто его оставили тут сушиться. Рукав всё так же свисал, кисть перчатки лежала на тангенте.

— Это доспех, — сказала Вера тихо. — Не скафандр. Смотри на швы — они снаружи, на нагруднике заклёпки. Это штурмовой костюм старой постройки, я такие видела на схемах в академии. В них ходили до того, как придумали «Мираб».

— Он пустой.

— Да. Но он застегнут. Все фиксаторы на месте. Изнутри такого костюма не вылезти, не расстегнув их, — она замолчала, потому что изнутри их и правда не расстегнуть. Никто не вылезал. Из него просто вышли сквозь.

Гарин долго молчал. Потом снял гарнитуру, положил на пульт, как сдают оружие.

— Оно слушало нас. Через этот передатчик, — сказал он. — Вера, это не просьба о помощи. Это сеть.

— Что?

— Сигнал звал нас сюда. Потому что мы — семнадцатый корабль. И все семнадцать здесь, — он обвёл рукой пространство. — Они не пропали. Они остались. Как этот костюм. Пустые, застёгнутые, на своих местах.

Вера почувствовала, как по спине прошла холодная волна, и та, что шла от металла пола, была теплее.

— Капитан, — хрипнуло в отложенной гарнитуре. Голос Тагирова вернулся, но уже без веселья. — Гарин, ты слышишь меня? Тут… тут в грузовом отсеке что-то есть. Я думал, это ящик, но оно двигалось. Медленно, вдоль стены. И оно… — Тагиров запнулся. — Оно повторяет за мной. Шаги. Оно повторяет мои шаги.

Тишина. Вера посмотрела на Гарина, и в глазах у него увидела то, чего не хотела видеть: он верил Тагирову. Потому что за последние полчаса верить стало не во что, кроме того, что говорили мёртвые голоса.

— Сиди где стоишь, — сказал Гарин в гарнитуру. — Не двигайся. Я иду.

Он двинулся к двери, и Вера шагнула за ним, потому что оставаться одной с пустым скафандром и эхом собственного голоса было хуже, чем идти к тому, что повторяет чужие шаги.

Они шли по коридору, и Вера считала щелчки в наушнике. Четыре. Пауза. Шесть. Четыре. Пауза. Шесть. И где-то на одиннадцатом повторе она поняла, что это.

— Гарин. Это не позывной.

— Что?

— Четыре и шесть. Это не код. Это счёт. Это количество кораблей в ударной группе, — она остановилась. — Семнадцать лет назад у Куницы пропал флот. Восемнадцать кораблей. А оно считает четыре и шесть. Четыре плюс шесть — десять. Ему не хватает.

— Не хватает чего?

Вера смотрела на него, и в красном мигающем свете, что шёл из-за его плеча, ей открылось то, что следовало понять раньше.

— Не хватает нас. Оно считает не корабли, которые сюда пришли. Оно считает тех, кто уходит. «Мираб» — не семнадцатый. «Мираб» — восемнадцатый. И мы — его счёт, который ещё не закрыт.

Из глубины коридора, из темноты за спиной Гарина, послышалось.

Щелчок.

Четыре. Пауза. Шесть.

И ещё раз — ближе, чем было, и не из коридора, а из-за стены, прямо за спиной Веры, — как будто что-то двигалось в вентиляции параллельно им, повторяя их путь.

Вера не обернулась. Она услышала, как Тагиров в наушнике выдохнул, и этот выдох оборвался на середине — как будто кто-то другой, очень аккуратно, снял с него дыхание.

— Тагиров, — сказал Гарин. — Тагиров, ответь.

Тишина. Длинная. Потом в наушнике щёлкнуло — и Вера услышала голос Тагирова, но не тот, что говорил минуту назад. Более старый, потрескавшийся, как плёнка, прокрученная семнадцать лет:

— …четыре и шесть. Четыре и шесть. Четыре и…

И Вера поняла, что это не Тагиров повторяет. Это передатчик в грузовом отсеке только что закончил считать Тагирова и теперь учился говорить его голосом.

Она сжала фонарь так, что побелели костяшки, и сделала единственное, что приходило в голову: выключила свой передатчик и сняла наушник.

В ту же секунду существо за стеной, в вентиляции, замолчало. И тишина, что наступила, была хуже любого щелчка, потому что в ней Вера услышала, как кто-то очень медленно, очень аккуратно поворачивает её собственный голос в темноте — пробует, как пробуют на вкус, — и готовится произнести его первым.