Пролог.
Два года спустя…
За окном падал снег. Крупный, пушистый, лениво кружащийся в воздухе, как и два года назад, только сегодня обошлось без метели. Я смотрел на Любу, стоящую у окна, рассматривающую детишек, которые собрались сегодня в нашем дворе и уже выстроили целую снежную избу и батальон маленьких снеговиков. Всеми ими руководила уже сильно повзрослевшая Маша, которая, кстати, теперь очень хорошо стала выговаривать букву «Р».
В гости вот-вот должны были приехать мои родители, Дима с Настей и Макс с Авророй, а я стоял и любовался собственной женой, будто вижу ее впервые. В такие моменты просто нельзя было не думать как о том, как сильно изменилась моя жизнь за эти два года. И как мало изменилась она сама — всё тот же задумчивый серьезный взгляд, та же привычка прикусывать нижнюю губу, когда думает о чём-то важном или волнуется…
Я сгрузил на стол в гостиной стопку тарелок и направился к Любе.
- Хочешь, пойдем к малышне, покажем им, как надо крепости строить?! – произнес я мягко над ее ухом. – Или ты переживаешь за исход сражения?!
Она обернулась, и моё сердце, как обычно, пропустило удар. Даже спустя два года совместной жизни, даже спустя сотни увиденных рассветов и закатов вместе — каждый её взгляд всё ещё заставлял меня чувствовать себя подростком, впервые влюбившимся без памяти.
- Я в Маше не сомневаюсь, она у меня с детства добивается всего, чего хочет, так что ее банда точно победит! — возразила Люба с лёгкой усмешкой. — Я любуюсь.
- Чем?
- Снегом. Нашим домом… Детьми во дворе...
Я обнял её сзади, прижался щекой к её виску. Мои руки легли на ее мягкий живот — привычный жест, который я делал каждый раз, когда обнимал свою нежную женщину. Но сегодня что-то было не так. Её тело напряглось под моими ладонями, и я почувствовал, как её сердце пустилось в напряженный галоп.
- Ты сейчас такая напряженная, — прошептал я ей на ухо. — Что-то случилось?
Люба замерла. Я почувствовал, как задрожали её теплые ладони, покрываясь легкой испариной, когда она положила их поверх моих.
- Случилось, — выдохнула она.
Мое тело инстинктивно напряглось. За два года я научился читать свою возлюбленную, как открытую книгу, а она стала мягче и доверчивее, а сейчас в её голосе было нечто странное, будто смесь страха и восторга, тревоги и предвкушения, то, что я не мог объяснить. Я отстранился и посмотрел ей в глаза.
- Не пугай меня так, любимая. Скажи.
Она прикрыла глаза и глубоко вздохнула, словно набираясь смелости. А затем взглянула на меня блестящими от влаги глазами. Я понял, что она вот-вот заплачет! Но почему? Что могло заставить её плакать в этот тихий зимний вечер, когда всё было так хорошо, так спокойно, так хорошо…
- Глеб, — начала она хрипло, не сводя с меня цепкого взгляда. — Я… я беременна.
Слова повисли в воздухе. Мир вокруг меня застыл. Звуки стихли. Все, кроме ее слов, которые словно эхом отражались в каждой клеточке моего мозга. Беременна. Люба. Ребёнок. Наш ребёнок.
- Что? — переспросил я на автомате, хотя прекрасно расслышал.
- Беременна, Глеб, — повторила она, и по её щекам потекли слёзы. — Девять недель.
Больше ничего было не нужно. Я не дал ей договорить. Прижал ее к себе так крепко, как только мог, но в миг опомнившись, тут же отпустил. Люба была такой красивой в этот момент — растрёпанной, с блестящими глазами. Ее губы слегка подрагивали от нервного напряжения, а у меня перехватило дыхание. Моя, самая красивая женщина на свете, беременна от меня!
- Ты серьёзно? – голос сорвался на хрип от подступившего к горлу кома.
Она кивнула и смахнула набежавшую слезинку.
И тогда я опустился на колени. Не потому что это было романтично или красиво, а потому что мои ноги просто не выдержали. Я прижался щекой к её животу — осторожно, почти благоговейно, и закрыл глаза. Там, под сердцем моей возлюбленной, росло маленькое сердце. Наше общее сердце. Наш ребёнок.
Когда я открыл глаза, в них стояли слёзы. Что это, если не настоящее волшебство? Я ведь всегда мечтал об этом! О семье…
А Люба, она мне её подарила и продолжает дарить, наполняя мою жизнь счастьем…
Я обнял Любу крепко, отчаянно, так, будто хотел вобрать в себя всю её радость, весь её страх, всё её счастье. Поднялся на ноги и нашёл губами её висок, щёку, губы. Я целовал её со всем восхищением и страстью, какие только мог выразить, не в силах остановиться.
- Люба… - выдохнул я, отрываясь от её губ. - Люба, ты моё счастье! Ты даже не представляешь, какой подарок мне подарила!
- А ты мне, - прошептала она.
- Я люблю тебя…
Я замолчал, сглотнул ком в горле.
Я смотрел на Любу, в голове роились тысячи слов, но я никак не мог сложить их в предложения, чтобы выразить весь свой восторг.
- Вы с Машей помогли мне снова захотеть жить. Вы сделали меня счастливым. Счастливее, чем я мог себе представить. И теперь… Теперь это. Наш ребёнок. Люба, я… я люблю тебя. Больше жизни. Больше всего на свете.
По её щеке медленно скользнула слеза. Я вытер слёзы с её щёк кончиками пальцев и поцеловал её снова.
- Я тоже люблю тебя, - прошептала она. – Очень-очень… Ты моё счастье, Глеб. Я очень хочу родить тебе сына, - наконец улыбнулась Любовь.
Я улыбнулся в ответ широко, по-мальчишески, с такой искренней радостью, что сам удивился себе.
- Думаю, это надо отпраздновать!
- И как же? – удивилась жена.
И действительно, как? Я рассмеялся, ведь моей бременяшке теперь многое нельзя: всё вредное – вредно вдвойне, а невкусное… А невкусное может, наоборот, оказаться в топе закусок.
- Кажется, мы теперь на очень избирательной диете.
- Ну, не «мы», а только я… - смутилась Люба.
- Думаешь, я позволю тебе страдать в одиночку?!
Люба улыбнулась, окончательно утирая слезы.
Я встал на одно колено и осторожно положил ладонь на совсем еще плоский животик любимой.
- Привет, малыш, - прошептал я, касаясь губами ткани ее платья. - Я твой папа. И я уже люблю тебя и очень жду…
Люба положила руку на мою макушку и, смеясь, произнесла:
- Глупый, он еще тебя не слышит, маленький совсем. Эх, а еще врач называешься!
- Это врачи и придумали! Чтоб совесть свою облегчить, когда аборты делают, - возмутился, только крепче прижавшись губами к животу. – А я уверен, что малыш нас уже чувствует…
- Я обещаю, я буду хорошим папой, - прошептал я. - Я обещаю.
- Ты уже лучший папа на свете, - с легким укором произнесла Люба. – Разве забыл?!
- Нет, - шепнул я, - но он ведь этого еще не знает?!
