Глава 5
В этот момент за окном особенно яростно взвыл ветер, и где-то наверху громко хлопнула незакрытая форточка.
Наваждение рассыпалось. Я отдёрнула руку, словно обожглась.
— Я... мне нужно проверить второй этаж, — пробормотала я, поспешно вскакивая на ноги. — Принесу одеяла. Здесь скоро будет жарко, а там...
Я схватила фонарик и выскочила в коридор, спасаясь бегством не столько от холода, сколько от неловкости, что возникла у камина.
Захлопнула за собой дверь спальни на втором этаже и прижалась к ней спиной, пытаясь восстановить дыхание. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала стометровку, причём на тех самых шпильках, которыми угрожала боссу.
Что это сейчас было?
Я поднесла ладонь к глазам. Кончики пальцев всё ещё покалывало от соприкосновения с его щекой. Тёплая кожа, жёсткая щетина, этот странный, пронзительный взгляд...
— Машуля, ты дура, — прошептала я в темноту холодной спальни. — Это же Власов! Робот модели Т-1000, только в кашемировом пальто. Ну, или в дедушкином свитере, что сути не меняет.
Нельзя его трогать. Нельзя его жалеть. И уж тем более нельзя видеть в нём мужчину. Завтра трактор расчистит дорогу, он сядет в свой автомобиль (если тот не превратился в сугроб) и уедет в мир больших чисел и стеклянных офисов. А я останусь здесь, доедать оливье и краснеть каждый раз, вспоминая, как гладила начальника по щеке.
Нужно взять себя в руки. Срочно.
Я включила фонарик. Луч выхватил из темноты старый шкаф. Я рывком распахнула дверцы, вытаскивая пухлые ватные одеяла и подушки. Чем больше, тем лучше. Мне нужна баррикада. Алиби. Я не сбежала, я ходила за постельным бельём!
Нагруженная одеялами по самый нос, как вьючный мул, я начала спускаться по скрипучей лестнице.
Внизу уже стало жарко. Печь гудела, потрескивала, выбрасывая в комнату волны живого, сухого тепла. Запах гари почти выветрился, уступив место аромату берёзовых дров и... дорогого парфюма. Даже сажа и дым не смогли перебить этот запах, что заполнил каждый уголок моего дома и мгновенно впитался в стены.
Максим Александрович стоял у окна, глядя в темноту, где бесновалась метель. В отсветах пламени его профиль казался высеченным из камня. Если бы не растянутые на коленях треники брата и свитер с нелепым узором, я бы, наверное, снова начала заикаться.
— Гнездо готово, — бодро объявила я, сваливая гору одеял на старый диван. — Можете вить кокон.
Он медленно обернулся. Взгляд скользнул по мне — от розовых ушей на капюшоне до тапочек. Кажется, он хотел съязвить по поводу сервиса, но вместо этого его живот издал громкий, требовательный звук. Урчание было таким жалобным, что вся его аура недосягаемости треснула, как тонкий лёд.
— Соколова, — произнёс он с каменным лицом, игнорируя бунт собственного организма. — У нас есть что-нибудь съедобное? Или мы будем питаться духовной пищей и верой в лучшее?
— У нас есть ужин мишленовского уровня, — хмыкнула я. — Прошу к столу.
На кухне было темно, если не считать пляшущих теней от свечей, которые я расставила повсюду. Старые гранёные стаканы, банки из-под варенья — всё пошло в ход вместо подсвечников. Выглядело это странно, но неожиданно уютно.
Я водрузила на середину стола тазик с оливье. Рядом плюхнула банку солёных огурцов и нарезала чёрный хлеб толстыми ломтями.
Власов сел на табуретку, выпрямив спину так, будто находился на приёме у английской королевы, а не на даче в Московской области. Он посмотрел на тазик с салатом с такой смесью ужаса и брезгливости, словно я предложила ему отведать радиоактивных отходов.
— Это что? — уточнил он, тыкая вилкой в кубик варёной моркови.
— Это оливье, Максим Александрович. Царь новогоднего стола.
— Это холестериновая бомба, — констатировал он. — Майонез? Ты серьёзно? Это же смерть сосудам. Сплошные трансжиры и углеводы.
— Это топливо! — парировала я, накладывая ему в тарелку гору салата. — В Куршевеле будете жевать свою рукколу с дефлопе, а здесь нам нужны калории. Ешьте. Иначе замёрзнете.
Он посмотрел на меня, потом на тарелку. Вздохнул так тяжко, словно подписывал смертный приговор, и отправил первую вилку в рот.
Я затаила дыхание. Сейчас начнёт критиковать. Скажет, что горошек слишком жёсткий, а колбаса недостаточно докторская.
Власов жевал медленно, вдумчиво. Его лицо оставалось непроницаемым. Он проглотил, помолчал секунду... и зачерпнул вторую вилку. Потом третью. Уже быстрее.
— Ну как? — не выдержала я.
— Съедобно, — буркнул он, не поднимая глаз. — Определённо лучше, чем голодная смерть. Но рецептура варварская.
— Это бабушкин рецепт! — возмутилась я.
— Я и говорю. Варварски вкусно.
Я чуть не поперхнулась воздухом. Власов сделал комплимент? Или это галлюцинация от безысходности?
Он ел жадно, теряя свой лоск с каждой ложкой. В неверном свете свечей он вдруг перестал быть боссом. Исчез этот ледяной панцирь. Передо мной сидел просто очень голодный, уставший мужчина в смешном свитере. И почему-то от этого зрелища у меня внутри разливалось тепло, никак не связанное с печкой.
— А запивать чем будем? — спросил он, расправившись с первой порцией. — Надеюсь, не водой из-под крана?
— Обижаете!
Я торжественно извлекла из холодильника (который теперь работал просто как шкаф) бутылку «Советского» шампанского. — Другого нет, — развела я руками. — И бокалов для шампанского тоже. Мама собиралась привезти, но… В общем, придётся пить из кружек.
Я попыталась провернуть пробку, но та не поддавалась. Ещё одна попытка — и снова ничего. Мои пальцы соскальзывали с фольги.
— Дай сюда, — Власов забрал у меня бутылку, одним движением сорвал фольгу и ловко выкрутил пробку штопором, лежавшим на столе. Та вылетела с негромким хлопком. — Держи кружки.
Он сам разлил шипящую жидкость по чашкам с цветочками, профессионально наклоняя их, чтобы пена не убежала.
— Сюрреализм, — пробормотал он, взяв свою кружку. — Я пью игристое из кружки в цветочек, в компании девушки-зайца, посреди леса в доме без света, который медленно превращается в сугроб.
— Зато вы живы, — я подняла свою чашку. — За выживание, Максим Александрович!
Он чокнулся со мной. Звон керамики прозвучал глухо и по-домашнему.
— За выживание, Маша.
Шампанское ударило в голову почти мгновенно — сказались стресс и усталость. Стало легко и немного смешно.
Правда, знай я тогда, чем обернётся этот Новый год, смеялась бы намного меньше.