Глава 11
Тишину в прихожей можно было резать тем самым ножом для оливье, что я в панике бросила на столе. Пять пар глаз буравили Максима Александровича. Дядя Вася сиял щербатой улыбкой, гордый своей проницательностью, а я чувствовала, как земля уходит из-под ног, и я проваливаюсь прямиком в преисподнюю.
Максим медленно набрал воздух в грудь. Я знала этот жест. Так он дышал перед тем, как разнести в пух и прах начальника отдела маркетинга за ошибку в десятую долю процента. Его лицо превратилось в античную маску — прекрасную и ледяную. Губы дрогнули, как будто собираясь произнести роковое: «Произошла ошибка, я не зять, я босс вашей глупой дочери».
И тогда наступит конец. Мама схватится за сердце и начнёт плакать. Бабушка испепелит меня взглядом за «аморальное поведение» — мужик в доме, а не муж? Позор на весь посёлок! А Лёшка... Лёшка будет смеяться надо мной до следующего тысячелетия.
— Нет! — пискнула я, и голос мой сорвался на визг.
Я бросилась к Максиму и, повинуясь инстинкту самосохранения, вцепилась в его локоть обеими руками. Ткань пальто была холодной, но мышцы под ней напряглись, как стальные тросы.
— То есть... да! — выпалила я, глядя на босса снизу вверх глазами, полными мольбы. — Мама, бабушка... познакомьтесь. Это Максим. Мой... мой жених.
Максим замер. Он медленно, словно в замедленной съёмке фильма ужасов, повернул голову ко мне. В его глазах полыхал такой чёрный огонь, что я мысленно начала писать завещание. «Что за чёрт?» — читалось в его взгляде. То самое фирменное выражение босса, когда кто-то в офисе творил очередную дичь. В основном, конечно, я.
— Жених? — переспросил он тихо, и от этого шёпота у меня по спине пробежал табун ледяных мурашек.
— Сюрприз! — истерично выкрикнула я, сжимая его руку так сильно, что у само́й побелели костяшки. — Мы хотели сделать сюрприз к Новому году! Правда, милый?
Слово «милый» прозвучало как ругательство.
Секунда растянулась в вечность. Максим смотрел на меня, я — на него. В голове крутилась одна мысль: «Подыграй, ну, пожалуйста, ты же акула бизнеса, ты же умеешь блефовать!»
И он кивнул. Коротко, сухо, словно подписывал смертный приговор.
— Правда, — процедил он сквозь зубы, растягивая губы в улыбке, которая больше напоминала оскал хищника перед прыжком. — Сюрприз.
Что тут началось!
Мама взвизгнула и бросилась на шею ошалевшему «зятю», едва не сбив его с ног. Отчим, бася что-то приветственное, тряс его свободную руку. Бабушка крестила нас в воздухе, бормоча: «Слава те, Господи, пристроила внучку».
— Ну, Макс, ты даёшь! — Лёшка хлопнул босса по спине с такой силой, что тот пошатнулся. — А это не твоя тачка у дороги стоит? Зверь, а не тачка! Уважаю!
Максим стоял посреди этого хаоса прямой, как телеграфный столб, и бледный, как мел.
— Нам нужно... подышать, — вдруг заявил он голосом, не терпящим возражений. — Маша, идём.
Он просто схватил меня за локоть и буквально выволок на крыльцо, захлопнув дверь перед носом у изумлённой родни.
Морозный воздух ударил в лицо, но Максиму, казалось, было жарко.
— Соколова, — прошипел он, нависая надо мной. — Ты. В своём. Уме?
Он надвигался на меня, заставляя пятиться, пока я не упёрлась спиной в холодное дерево стены дома. Его глаза метали молнии.
— Какой, к чертям собачьим, жених?! Я здесь не для того, чтобы жениться! Ты понимаешь, что это... это подсудное дело? Мошенничество! Введение в заблуждение группы лиц!
— Максим Александрович, пожалуйста! — зашептала я, складывая руки в молитвенном жесте. — Умоляю! Только на часик! Не собираюсь я замуж.
— Час? — он изогнул бровь.
— Они же меня со света сживут! У бабушки давление подскочит! Мама... она потом год со мной разговаривать не будет, если узнает, что вы просто босс, застрявший в снегу. Да и кто в такое поверит? Вы не знаете мою семью! А Лёшка... он же язва, издеваться будет. Пожалуйста, подыграйте! Вы же лучший переговорщик в компании. Считайте это... кризис-менеджментом.
— Кризис-менеджментом? — он горько усмехнулся. — Это цирк, Соколова. Балаган. Я не участвую в любительских спектаклях.
— Я сделаю всё, что скажете! Буду работать без выходных год! Два года! Кофе варить буду такой, что итальянцы заплачут от зависти! Только не выдавайте меня сейчас. Час. Поедите, согреетесь, а потом скажете, что вам позвонили. Срочные дела, нефть упала, акции рухнули, инопланетяне напали на офис... И уедете.
Он смотрел на меня долго, испытующе. Я видела, как в его голове щёлкают шестерёнки калькулятора. Власов никогда ничего не делал просто так.
— Два года работаешь во время отпуска, — наконец произнёс он. — По субботам приезжаешь ко мне. Готовишь свой дурацкий оливье. И кофе варишь. Сама. В моей кухне. — Он сделал паузу, глядя, как расширяются мои глаза. — И ещё, Маша... будешь должна мне желание. Любое. Без права отказа.
— Договорились! — выдохнула я, готовая продать душу дьяволу, лишь бы не видеть разочарования в маминых глазах.
— И ещё, — он вдруг шагнул вплотную. Его дыхание коснулось моей щеки, и сердце пропустило удар. — Если мы играем влюблённых... веди себя соответственно. Не шарахайся от меня, как от прокажённого.
Он властно взял мою ладонь в свою. Его рука была горячей, большой и сильной. Контраст с морозным воздухом был таким резким, что меня словно током ударило.
— Идём, «невеста», — скомандовал он. — У меня только час. Время пошло.
Мы вернулись в дом. На кухне уже царил весёлый армагеддон. Стол раздвинули, накрыли парадной скатертью с пятном от варенья, которое мы с братом посадили ещё в девятом классе. Пахло жареной курицей, соленьями и духами «Красная Москва».
Максима усадили на «почётное место» — во главе стола, прямо под суровым взглядом дедушки с чёрно-белого портрета. Я пристроилась рядом, чувствуя себя сапёром на минном поле.
— Ну, рассказывай, сынок, — бабушка подпёрла щёку кулаком, сканируя Максима взглядом, от которого обычно признавались в грехах даже святые. — Где вы познакомились? Она ж у нас шебутная, всё работает, всё бегает...
Максим отпил морса из гранёного стакана, сохраняя аристократическую осанку.
— На работе, — ответил он, и в его голосе прозвучали неожиданно тёплые нотки. Актёр! Какой актёр пропадает! — Маша... она незаменимый сотрудник.
— Так вы работаете вместе! — брякнула мама, накладывая ему гору картошки. — Значит, общие интересы есть. Это хорошо. А подробней?
Я поперхнулась воздухом.
— Она уронила на меня стеллаж, — невозмутимо сказал Максим.
За столом повисла тишина, а потом Лёшка загоготал:
— Это по-нашему! Это Машка может!
— И чем же вы занимаетесь, Максим? — строго спросил отчим, разливая «домашнюю» настойку.
— Инвестиции, — коротко ответил босс, с ужасом глядя на рюмку мутной жидкости перед собой.
— Пирамида, что ль? — подозрительно прищурилась бабушка. — Смотри мне, если Машутку обидишь или деньги у народа красть будешь... У меня кочерга есть.
Максим Александрович Власов, человек, которого боялись министры, поперхнулся морсом. Я под столом нашла его колено и ободряюще сжала. Он дёрнулся, но ногу не убрал. Наоборот, накрыл мою ладонь своей и угрожающе её сдавил. «Я тебя убью, Соколова, как только мы останемся одни».
— Ешь, сынок, ешь! — бабушка сунула ему под нос тарелку с пирожком. — С капустой! Сама пекла. А то тощий какой, одни скулы да глаза. Мужик должен быть справным!
Я знала, что Максим не ест мучное. Вообще. Глютен для него был страшнее ядерной войны.
— Я не голоден, спасибо, — вежливо попытался отказаться он.
— Обижаешь! — насупилась бабушка.
Максим вздохнул. Обвёл взглядом стол: маму, которая смотрела на него с надеждой, Лёшку, который уже уплетал третий пирожок, и меня. Я одними глазами прошептала: «Пожалуйста».
И он сдался. Взял пирожок двумя пальцами, как нечто радиоактивное, и откусил.
— Вкусно, — с каменным лицом произнёс он.
— Во-о-от! — обрадовалась бабушка. — А то «инвестиции, инвестиции»... Нормальная еда — вот главная инвестиция!
Час тянулся, как резиновый. Максим нервничал.
Наконец, стрелка коснулась заветной цифры. Максим деликатно промокнул губы салфеткой и встал.
— Прошу прощения, — его голос снова стал деловым и жёстким. — Мне пора.
— Куда?! — хором выдохнула семья.
— Работа. Международные партнёры. Срочный звонок, — он виновато развёл руками, глядя на меня с победным блеском в глазах. — Маша знает. Бизнес не ждёт.
Я вскочила, готовая вытолкать его за дверь собственноручно, пока легенда не треснула.
— Да-да! Ему очень нужно! У них там... в Токио биржа открывается!
— В Токио сейчас ночь, дурында, — заметил Лёшка, но мы уже двигались к выходу.
— Спасибо за гостеприимство! — бросил Максим, уже надевая пальто. — Было очень... познавательно.
Мы почти добрались до двери. Почти коснулись ручки. Свобода была так близка!
И тут дверь распахнулась снаружи. На пороге возник дядя Вася — я и не заметила, когда он ушёл. Рядом с ним стоял Борька, его сын, весь в снегу.
— Далеко собрался, зятёк? — весело прогремел дядя Вася, отряхивая снег.
— Домой, — отрезал Максим.
— А вот это вряд ли, — дядя Вася стянул шапку и хитро прищурился. — Там, короче, такая петрушка... Метель снова поднялась. Видимость — хоть глаз выколи. Трактор, что дорогу чистил, в кювет нырнул. — Он зачем-то подмигнул мне. — Так что, зятёк, придётся тебе здесь заночевать. — он многозначительно кашлянул.
— Что? — тихо спросил Максим.
— До утра не проедешь, — радостно пояснил сторож. — Распрягай коней. Новый год встречать будем. Все вместе!
Максим медленно повернулся ко мне. Если бы взглядом можно было испепелять, от меня осталась бы горстка пепла в розовой пижаме. Кстати, надо бы переодеться.
— Это... замечательно! — хлопнула в ладоши мама. — Значит, судьба! Новый год вместе встретим!
— Но мне нужно... — начал было Максим.
— Никаких «но»! — бабушка стукнула клюкой об пол. — В метель только волки да дураки ездят. Оставайся.
Мы стояли посреди прихожей, как две статуи. Путь к отступлению был отрезан.
— А спать-то где? — почесал затылок Лёшка. — У нас все койки заняты. Я в гостиной, предки в гостевой, бабуля у себя, Машка тоже...
Повисла пауза. Я лихорадочно соображала. Кресло? Коврик? Чердак?
Мама улыбнулась той самой улыбкой, с которой обычно планировала, куда поставить рассаду.
— Ой, ну что вы как маленькие? — она махнула рукой. — Дело-то молодое, к свадьбе идёт. Пусть Максим с Машей в её комнате наверху ложатся.
У меня кровь отхлынула от лица.
— Мама! — пискнула я. — Неудобно же...
— Цыц! — мама подмигнула. — Неудобно спать на потолке, одеяло падает. А там кровать широкая, бельё свежее, с лебедями, как ты любишь!
Лёшка загоготал и начал причмокивать, изображая поцелуи. Бабушка поджала губы, но промолчала — видимо, даже для её строгой морали метель оказалась весомее греха.
Максим стоял как изваяние. Лицо — каменная маска.
— Ну, раз мама так решила… — вдруг произнёс он спокойно. Слишком спокойно. — Значит, так тому и быть, Маша.