Глава 9. Тот, кто снял ошейник

Утром Соня рассказала Азгару про голубя, и первое, что он сделал, это пошел за Юстом.

Она успела встать у него на пути. Это было все равно что встать перед телегой, но он остановился.

– Отойди.

– Нет.

– Соня. – Он смотрел поверх ее головы туда, где спал мальчишка. – Он написал, где мы, куда идем и сколько нас. Он написал это дознавателю Кальтеру. Одна птица стоит нам двух дней форы, а у нас нет и одного.

– Он не соврал мне ни разу, – сказала Соня. – В отличие от некоторых.

Азгар посмотрел на нее.

– Он тебе не соврал, потому что уже все решил. Такие не врут. Такие приходят и говорят: прости, и делают, и опять говорят: прости.

– И что ты предлагаешь? Свернуть шею шестнадцатилетнему?

– Я предлагаю не тащить с собой того, кто нас продал.

– Он не продал. – Соня не отступила. – Он сдал. Это разное. Продают за деньги, а он за то, во что верит, и, знаешь, мне от этого гораздо противнее, но это не повод его убивать. Мы уходим сейчас, все трое, и я больше не хочу об этом говорить.

Азгар постоял, повернулся и пошел собирать вещи, и в его молчании было столько всего, что Соня целый час чувствовала себя дурой.

Юст ковылял между ними на палке и молчал. Он не оправдывался и не просил прощения второй раз, и это было единственное, что Соню в нем примиряло.

Перевал вывел их к обрыву, и Соня впервые увидела Пепельную Чашу.

Земля здесь обрывалась вниз огромной пологой воронкой, версты на три, и вся эта воронка была засыпана серым: пепел лежал сугробами, ветер гнал по нему поземку, и из-под пепла торчали остовы деревьев, черные, как обгоревшие спички. Ни травинки. Ни птицы.

А в центре Чаши, далеко, стояло Оно.

Соня сначала приняла это за столб дыма, но дым не бывает такой формы. Воздух над центром воронки был вертикально надрезан снизу доверху: узкая полоса, в которой мир шел рябью, как над раскаленной дорогой. Полоса чуть заметно колыхалась. И еще она дышала: раз в несколько минут рябь расширялась, и тогда от нее по пеплу шла едва заметная волна, и волна доходила до склона, и у Сони в тот же миг начинал ныть знак на руке.

– Разлом, – сказал Юст. Он смотрел вниз с ужасом человека, который сто раз переписывал это слово чернилами и первый раз увидел глазами.

– Он стал шире, – сказал Азгар очень тихо. – Шестьдесят лет назад в него нельзя было просунуть ладонь. Теперь туда войдет телега.

Соня стояла на краю и смотрела вниз, и голос в затылке шевельнулся, довольный и сонный, как кот на солнце.

«Ближе, – сказал он. – Уже совсем близко, Соня. Приведи его».

Она стиснула зубы и отвернулась.

Спуск занял весь день. Пепел лежал по колено, ноги в нем вязли, и он поднимался при каждом шаге и лез в горло. К вечеру все трое стали одинаково серыми.

Ночевали в яме под корнями мертвого дерева. Азгар обошел стоянку, чертя границу, и Соня заметила, что на это у него ушло вдвое больше времени, чем обычно, и что после он долго сидел, положив руки на колени.

– Ты ранен, – сказала она.

– Оцарапан.

– Покажи плечо.

– Соня.

– Показывай.

Он неохотно спустил куртку. Полоса, оставленная пустым в ущелье, не заживала. Края раны были не красные, а серые, и вокруг них кожа выглядела так, будто из нее ушел цвет.

– Это от их прикосновения, – сказал он на ее взгляд. – Оно съедает не мясо. Оно съедает то, чем ты помнишь свое тело. Через неделю рука перестанет слушаться, потом я забуду, как она называется. У наших это лечится покоем и временем, а у меня ни того ни другого.

– А если снять ошейник?

Азгар натянул куртку.

– Спи.

Утром Чаша встретила их туманом: не белым, а серым, пепельным, в котором терялись очертания в двадцати шагах.

– Плохо, – сказал Азгар. – Идем плотно. Юст в середине.

Они шли часа три, и туман не редел, и в тумане было тихо так, что Соня слышала собственное сердце.

А потом впереди из серого проступила ровная линия.

Соня даже не поняла, что это, а Азгар уже рванул ее назад, за поваленный ствол, и в то же мгновение туман лопнул от криков.

Сеть накрыла его сверху.

Соня закричала. Серебряная нить легла демону на плечи и вспыхнула тысячей мелких знаков, и обод на его горле раскалился добела. Азгар рванулся, рванулся еще раз, разодрал сеть до половины, и тут же на него легли вторая, третья, четвертая.

Из тумана выходили серые плащи. Их было много, гораздо больше, чем в первый раз: не тридцать, а вдвое, и они шли слаженно и молча, и Соня поняла с ледяной ясностью, что здесь не облава, а войсковая операция, подготовленная заранее и по всем правилам.

Азгара свалили на четвертой сети. Он стоял на одном колене, упершись кулаками в пепел, и вокруг его рук пепел кипел, и десять человек тянули нити с десяти сторон, откинувшись назад, как тянут быка.

Соню взяли просто: подошли сзади двое и завернули руки.

– Не трогать девчонку! – крикнул кто-то. – Живой! Живой брать!

Из тумана вышел Кальтер.

Он выглядел старше, чем неделю назад, и на лбу у него розовел свежий рубец. Он остановился в трех шагах и долго смотрел на Соню, и в его усталых глазах не было ни злобы, ни торжества.

– Здравствуй, дитя, – сказал он. – Ты далеко ушла. Я, честно говоря, не думал, что ты дойдешь до Чаши. Обычно они умирают на второй неделе.

– Кто они?

– Ключи. – Он сказал это просто, как говорят о должностях. – Ты пятая по хронике, и первая, кто открыл шесть лучей и остался на ногах. Ты сильная. Мне жаль, что это ничего не меняет.

Он повернул голову. Из-за спин охотников, хромая на палке, вышел Юст, и Соня увидела, как он старается ни на кого не смотреть.

– Мальчик мой, – сказал Кальтер мягко. – Ты цел.

– Отряд весь, – выговорил Юст. – Все двадцать один. Я один.

– Я знаю. Я прочел твое письмо. – Кальтер положил ладонь ему на затылок, коротко, отечески. – Ты все сделал правильно, и тебе за это будет очень плохо, и это тоже правильно. Иди к обозу.

Юст пошел, не оглядываясь, и Соня почему-то не смогла на него разозлиться.

– Дознаватель, – окликнули от сетей. – Он держится. Не идет.

Кальтер посмотрел на Азгара, стоящего на колене.

– Кольев, – сказал он. – И серебра ему на запястья. Живым не оставлять, довольно с нас шестидесяти лет.

Соня рванулась.

Ее держали двое, крепко, привычно, и она не вырвалась бы, но в этот момент из тумана донеслось тонкое, на одной ноте, и все головы повернулись на звук.

– Пустые, – сказал кто-то. – С юга.

– Плотнее строй, – приказал Кальтер, не повышая голоса. – Первая линия на юг. Дознание закончим потом.

Хватка на Сониных руках ослабла на треть секунды, потому что человек, который ее держал, был живой, и на него шли пустые, и он повернул голову.

Этого хватило.

Соня выкрутилась, упала, проехала на животе по пеплу и оказалась в двух шагах от Азгара.

Он поднял голову. Лицо у него было залито черной кровью, а обод на горле светился так, что резало глаза.

– Не смей, – прохрипел он.

– Заткнись.

– Соня, не смей, ты не знаешь цены...

– Я знаю цену! – заорала она ему в лицо. – Я плачу ее третью неделю! Я не помню маму, я не помню Ленку, я не знаю, что я забуду сейчас, и мне все равно, потому что если ты сдохнешь, я не доживу и до вечера!

Она бросилась вперед и обеими руками схватилась за раскаленный металл у него на горле.

Обод обжег ладони мгновенно, до шипения, но это была ерунда, потому что в ту же секунду печать открылась.

Семь лучей.

Соня не видела их, она их почувствовала: семь тяжелых засовов, вбитых в живое, семь узлов, стянутых поперек чужой глотки шестьдесят два года назад. Они пошли один за другим, медленно, с натугой, и на каждом из нее вытягивало по нитке.

Кухня. Клеенка в цветочек. Окно, тополь, двор. Улица, по которой она ходила двадцать три года: сначала мимо аптеки, потом мимо желтого дома, потом наискось через сквер, потом остановка, потом...

Потом ничего.

Соня падала внутрь себя, а вокруг гасли комнаты, коридоры, дворы, лестницы, вывески, переходы, все места, из которых состоял ее город, и она даже не могла закричать, потому что вместе с ними уходило и слово, которым этот город назывался.

Обод лопнул.

Он не расстегнулся: он разошелся по всей длине разом, как лопается натянутая до предела струна, и обломки упали в пепел, черные и мертвые.

Соню отбросило.

То, что произошло дальше, она помнила потом урывками, и всякий раз, вспоминая, чувствовала холод в животе.

Азгар встал.

Сети сошли с него, как паутина. Люди, тянувшие нити, полетели в разные стороны, и двое из них не поднялись. Он выпрямился во весь рост, и по его плечам и рукам пробежала чернота, живая, шевелящаяся, будто кожа под кожей. Воздух вокруг него загудел на такой ноте, что заныли зубы.

Он сделал шаг, и первая линия строя перестала существовать.

Соня видела, как летят люди. Как смыкается воздух. Как охотник в трех шагах от нее вскидывает арбалет, и как арбалет складывается пополам вместе с его руками. Как Кальтер, единственный, кто не побежал, стоит посреди этого и кричит своим отходить, и как его сносит волной пепла и он катится по земле, и все равно поднимается и опять кричит.

Это длилось минуту. Может, полторы.

Потом Азгар стоял один посреди белого поля, и вокруг него на десять шагов пепел был выметен до голой земли, и от его плеч шел дым.

Круг ушел. Не разбежался, а именно ушел: те, кто мог, вытащили тех, кто не мог, и растворились в тумане на юге, и оттуда еще долго доносился ровный голос Кальтера, собирающий людей по счету.

Стало тихо.

Соня сидела на земле и смотрела на свои ладони. Кожа на них вздулась пузырями от ожога, и правая рука ниже знака была теперь черной вся, до запястья, и черные ниточки поднимались выше, к локтю.

Азгар подошел и присел рядом. Он тяжело дышал. Рана на плече затягивалась прямо на глазах, серое уходило, и мясо становилось нормальным, живым.

– Зачем, – сказал он.

Это был не вопрос.

– Тебя убивали, – сказала Соня.

– Я знаю. – Он поднял руку и посмотрел на свою ладонь, сжал, разжал. – Шестьдесят два года. Я почти забыл, как это.

Соня достала холст. Развернула его непослушными обожженными пальцами.

Мама, Нина Петровна: перечеркнуто.

Ленка: перечеркнуто.

Садовая, второй этаж, пахнет мокрыми тряпками.

Она смотрела на эту строчку и не могла вспомнить ни подъезда, ни двери, ни как выглядит улица, ни как называется город, в котором эта улица была. Она знала только, что там пахло мокрыми тряпками, потому что здесь так написано.

Соня очень медленно провела угольком линию.

Потом посмотрела на автобус номер шесть до маминого дома и провела линию и через него, потому что не помнила ни маршрута, ни дома, ни того, как туда ехать.

Половина описи была перечеркнута.

– Ну вот, – сказала она вслух. – Ну вот.

Азгар встал.

– Пойдем, – сказал он. – До темноты надо уйти отсюда, тут теперь будет много падали и много гостей.

Соня поднялась, шатаясь, и пошла за ним.

Через сотню шагов она остановилась.

Туман редел. Слева, на юго-западе, угадывался пологий подъем из Чаши, тот самый, по которому ушел Круг, а за ним, дальше, лежали живые земли, Солевар, запад, грань.

Азгар шел на восток.

Прямо на восток, к центру Чаши, туда, где в воздухе стояла вертикальная рябь и медленно, тяжело дышала дыра.

– Азгар.

Он не остановился.

– Азгар! – Соня побежала за ним, увязая в пепле. – Запад там! Ты сказал, к западной грани, там, где тонко, ты сказал, что найдешь способ...

Он остановился и обернулся, и она врезалась в него и отскочила.

– Способа нет, – сказал он.

Пепел шуршал.

– Что?

– Дороги домой нет, Соня. Ни на западе, ни на востоке, нигде. Грань пропускает внутрь и не выпускает наружу, и так было всегда, для всех. Кальтер сказал тебе правду в первый же день.

Соня стояла и молчала.

– Ты знал.

– Я знал с той минуты, как увидел знак у тебя на руке.

– Ты сказал: если дорога есть, я ее найду.

– Я так и сказал, – согласился он. – Ровно так. Я не соврал тебе ни одним словом, я просто построил фразу, как строят мост через яму: чтобы ты дошла. Ты дошла.

Соня почувствовала, что задыхается.

– Тогда зачем... – Она обвела рукой все: пепел, Чашу, свою черную руку, перечеркнутую опись. – Зачем все это? Куда ты меня вел?

– Туда, – сказал Азгар и показал на дышащую рябь. – С первой ночи. С той минуты, когда я вытащил тебя из горящей деревни, вместо того чтобы дать пустым тебя доесть.

– Ты вел меня к Разлому.

– Я вел к Разлому Ключ.

Он говорил ровно, глядя ей в глаза, и не отводил их, и Соня подумала, что это, наверное, самое честное, что он для нее сделал.

– Дверь можно закрыть, – сказал он. – По-настоящему, не на сто лет. Но для этого нужны двое. Тот, кто повернет замок, и тот, кто войдет внутрь и останется там вместо засова. Повернуть замок может только Ключ. Войти может только Страж. Я четыреста лет стоял на этой стене, я знаю, как в нее входят.

– Ты собираешься умереть.

– Я собираюсь встать на свое место, – сказал Азгар. – Это не одно и то же, хотя выглядит похоже.

Соня стояла в пепле по колено и смотрела на него снизу вверх.

– А я? – спросила она. – Чем плачу я? Только не говори, что не знаешь.

Он молчал долго.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Честно. Может быть, всем.

– То есть ты вел меня сюда, чтобы я отдала все, что у меня есть, и, возможно, перестала быть человеком. – Соня услышала, как ровно звучит ее собственный голос, и удивилась. – И ты месяц с лишним шел рядом, кормил меня, мотал мне ноги холстом и молчал.

– Да.

– Тогда чем ты лучше Кальтера?

Азгар не ответил.

– Ничем, – сказала Соня. – Ему нужна моя кровь, тебе моя голова. Разница только в том, что он предупредил сразу.

Она обошла его и пошла вперед сама, потому что стоять на месте было невыносимо, а других направлений в этой серой воронке все равно не осталось.

Азгар догнал ее через десяток шагов и пошел рядом, чуть позади.

И тогда Соня, обернувшись, чтобы сказать ему еще что-нибудь злое, посмотрела ему в лицо и осеклась.

Глаза у него всегда были алые. Ровно, до самого края, как раскаленный металл.

Теперь по краям радужки, от белка внутрь, шла кайма: мутная, белесая, тонкая, будто на алое стекло легла изморозь.

– Не смотри на меня так, – сказал Азгар и отвернулся. – Просто иди.