Глава 10. Светлый Столп

Она ушла от него на рассвете, и ушла не тайком.

Соня проснулась раньше, потому что почти не спала, свернула холст с описью, сунула за пазуху тетрадь и села ждать, пока он откроет глаза. Азгар спал сидя, привалившись спиной к мертвому стволу, и во сне его лицо было почти человеческим, если не смотреть выше бровей.

Он открыл глаза сразу, как открывают их звери: без перехода.

– Я ухожу, – сказала Соня.

Азгар не пошевелился.

– Куда.

– К Кругу.

Вот тут он поднялся. Быстро, как поднимается волна.

– Соня.

– Стой, где стоишь, – сказала она и подняла руку, и это вышло так похоже на него самого, что он остановился. – Я не спрашиваю разрешения, я говорю, что собираюсь делать. Ты вчера сказал мне две вещи. Первая: дверь можно закрыть навсегда, и для этого нужен Ключ. Вторая: ты не знаешь, чем я за это заплачу, и, возможно, я заплачу всем.

– Так и есть.

– Тогда я хочу знать, за что плачу. – Соня затянула на поясе веревку, потому что чужие штаны сваливались. – Не с твоих слов. И не со слов той, что сидит в дыре и пишет мне записки. Я хочу увидеть бумаги. Круг ведет хроники пятьсот лет, у них записано все: когда призывали Ключей, что было после, как рос Разлом. Юст сказал, что он их переписывал своей рукой. Значит, они существуют, и лежат они в Светлом Столпе.

– Тебя не пустят в книгохранилище. Тебя положат на камень.

– Не сразу, – сказала Соня. – Кальтеру нужно полнолуние. У них по-другому нельзя, это в тетради Ирины написано, и он сам вчера сказал, что дознание закончит потом. У меня будет несколько дней.

– У тебя будет несколько дней в подвале.

– В подвале, куда мне носит еду мальчишка, который переписывал хронику. – Она посмотрела на него. – Азгар, я библиотекарь. Пять лет. Я умею одно-единственное дело в жизни, зато умею его хорошо: найти нужную бумагу и понять, что в ней написано. Все остальное здесь умеешь ты, а это умею я.

Он молчал.

– Ты можешь меня остановить, – добавила Соня. – Ты можешь взять меня за шиворот и понести к дыре, и я даже не буду сильно брыкаться, потому что это бесполезно. Только тогда ты станешь ровно тем, чем тебя считает Юст, а я стану вещью. И я не поверну твой замок. Никакой Ключ не поворачивается в руках у того, кто его тащит.

Пепел шуршал под ветром.

– Сколько тебе нужно? – спросил Азгар.

– Восемь дней.

– Три.

– Шесть.

– Пять, – сказал он. – Через пять дней я приду за тобой, и мне будет все равно, сколько людей стоит между тобой и воротами.

– Через пять дней я, может быть, буду мертвая.

– Тогда я приду за тобой мертвой и будет только хуже. – Он сказал это спокойно. – Соня. Твоя рука почернела до локтя. Я вижу, что ты этого не замечаешь, потому что смотришь на нее каждый день, а я смотрю раз в неделю. Времени у тебя не восемь дней и не пять. Времени у тебя вообще мало.

Соня посмотрела на свою правую руку. Чернота действительно поднялась выше локтя, и на сгибе кожа стала гладкой, лишенной пор, как обожженная глина.

– Тем более, – сказала она.

Она пошла на юго-запад по следу, оставленному в пепле отступившим отрядом. След был широкий и нечистый: там волокли раненых.

Через полверсты она обернулась.

Азгар стоял на месте и смотрел ей вслед, огромный, черный, один посреди серой воронки, и ветер гнал вокруг него поземку из пепла. Он поднял руку. Соня подняла свою.

Больше она не оборачивалась.

Разъезд Круга взял ее на другой день, к вечеру, и надо признать, взяли ее плохо: она вышла на них сама, из-за камня, подняв обе руки, и они шарахнулись так, что один свалился с седла.

– Не стреляйте, – сказала Соня. – Я Ключ. Я иду к дознавателю Кальтеру. Сама.

Ее не связали. Это было самое странное: ее посадили на телегу с ранеными, дали воды и всю дорогу молчали, а один пожилой охотник с перевязанной головой пересел от нее подальше и до самого Столпа держал руку на обереге.

На вторую ночь к ней подсел молодой охотник, совсем мальчишка, с обожженной бровью. Он долго собирался с духом.

– Правда, что ты из-за грани? – спросил он наконец.

– Правда.

– И у вас там нет пустых?

– Нет.

Он помолчал, переваривая, и Соня видела, что ему это не укладывается в голову, как ей самой не укладывалось в первый день.

– А как же вы живете? – спросил он.

Соня открыла рот и обнаружила, что не знает, что ответить. Она попробовала вспомнить хоть одну обыкновенную вещь: очередь на почте, троллейбус, снег на подоконнике. Слова нашлись. Картинки не было ни одной.

– Плохо живем, – сказала она. – Жалуемся все время.

Охотник кивнул, будто это его успокоило, и отсел.

Светлый Столп поднялся из-за холмов на третий день.

Он и вправду был как столп: белая четырехгранная башня в семь ярусов, поставленная на скале, а вокруг нее стена, а вокруг стены посад, дворы, конюшни, кузни, дым. На верхушке башни горел ровный белый огонь, тот самый, который Соня видела в первую ночь над горящей деревней, и вблизи оказалось, что это не огонь, а камень: глыба размером с телегу, светящаяся сама по себе.

– Что это? – спросила она у возницы.

– Осколок, – неохотно сказал тот. – С Разлома. Первый Круг привез, пятьсот лет назад. Он и светит.

Внутри пахло мелом, воском и сырым камнем.

Ее провели длинными галереями, мимо трапезной, откуда несло кашей, мимо двора, где мальчишки в серых рубахах отрабатывали строй с шестами, мимо мастерской, из которой доносился тонкий звон: там тянули серебряную нить.

Кальтер принял ее в комнате на четвертом ярусе.

Комната была маленькая и совершенно не похожая на кабинет владыки: стол, две лавки, полка с книгами, кувшин, окно-щель. На столе лежала карта Чаши, придавленная по углам камешками.

– Садись, дитя, – сказал Кальтер, не поднимая головы от карты. – Ты голодна?

– Да.

Он молча пододвинул ей миску, кусок хлеба и луковицу. Соня ела и смотрела на него, и он дал ей доесть, ни разу не перебив.

– Ты пришла сама, – сказал он потом. – Впервые за пятьсот лет.

– Не совсем сама. Меня привезли на телеге.

– Ты вышла к разъезду с поднятыми руками, зная, что за этим последует. – Он наконец посмотрел на нее. – Пятеро Ключей, дитя. Четверых ловили, как зверя, месяцами. Ты первая, кто пришел. Я не сплю третью ночь, гадаю зачем.

– Я хочу посмотреть хронику.

Кальтер медленно откинулся к стене.

– Вот как.

– Всю. С первого Ключа. Даты призывов, даты жертв, что было после каждой, как менялся Разлом. – Соня положила руки на стол. – Я не прошу свободы, не прошу отпустить и не собираюсь торговаться. Я прошу бумаги. Дайте мне их прочесть, и в полнолуние я лягу на камень сама, без веревок, и вам не придется держать меня вчетвером.

В комнате стало тихо. Где-то внизу, во дворе, стучали шесты.

– Зачем? – спросил Кальтер.

– Затем, что я библиотекарь, – сказала Соня. – И умирать, не проверив источник, мне противно.

Он смотрел на нее долго. Потом сделал странное: улыбнулся, коротко и совершенно по-человечески, и стало видно, что когда-то это было хорошее лицо.

– Знаешь, – сказал он, – если бы мне позволили выбирать, кем родиться заново, я бы выбрал вот такое. Пришел, поел, попросил бумаги.

– Значит, дадите?

– Нет.

Соня стиснула кулаки под столом.

– Почему?

– Потому что я знаю, что там написано, – просто сказал Кальтер. – И потому что мне пятьдесят девять лет и я слишком стар, чтобы притворяться, будто мне нужен чей-то пересчет.

Он встал, подошел к окну-щели и постоял, глядя вниз.

– Тебе рассказали, кто я?

– Дознаватель.

– Я родился в Березани, – сказал он. – Это на северной кромке, там теперь ничего нет, только пепел и пара печных труб. Мне было девять. Пустые пришли под утро, тихо, они всегда приходят тихо. Мать осталась в доме, а сестра меня вынесла. Ее звали Марта, ей было четырнадцать, и она тащила меня на закорках две версты, потому что я подвернул ногу.

Он говорил ровно, глядя в окно.

– Один из них достал ее у самой воды. Просто провел рукой по плечу, вот так, мимоходом. Она даже не упала. Она перешла ручей, посадила меня на другом берегу и сказала: сиди тут, Кальтер, я сейчас. И пошла обратно, в туман.

Соня молчала.

– К вечеру она вернулась, – сказал он. – И на другой день вернулась. Она ходила вокруг того места три дня и звала меня по имени. Первый день голосом, второй день уже плохо. А на третий день лица у нее не было, а рот еще был, и она все повторяла: Кальтер, Кальтер, Кальтер, пока не забыла и это.

Он повернулся.

– Мне девять лет, дитя. Я сижу в кустах и слушаю, как моя сестра забывает мое имя.

Соня опустила глаза.

– Мне жаль, – сказала она, и это прозвучало жалко, и она это знала.

– Мне тоже. – Кальтер вернулся к столу и сел. – А теперь я скажу тебе то, ради чего затеял этот разговор. Я не чудовище и не фанатик. Я человек, который тридцать лет считает мертвых по головам и знает цену каждому решению. Твоя смерть купит этому миру от шестидесяти до восьмидесяти лет тишины. Это три поколения, которые родятся, вырастут и умрут в своих постелях. Три поколения, дитя. И я куплю их за одну жизнь, и буду покупать, и если для этого мне придется резать двадцатилетних девочек своей рукой, я буду резать своей рукой, потому что перекладывать это на молодых подло.

– А если это не работает? – тихо спросила Соня.

Что-то в его лице дрогнуло. Очень коротко.

– Работает, – сказал он.

– Вы даже не дали мне посмотреть.

– Довольно, – сказал Кальтер и позвонил в колокольчик.

Ее держали в нижнем ярусе, в келье с окошком под потолком, и это была не совсем тюрьма: топчан с одеялом, ведро, кувшин с водой. Дверь, впрочем, запиралась снаружи на два засова, и в двери было окошко, через которое дважды в день подавали миску.

Первый день Соня просто спала.

Ужин ей принесли поздно. Засов лязгнул, в окошке появилась миска, а за миской знакомое лицо, серое от недосыпа.

– Юст.

Он поставил миску на пол и хотел уйти.

– Юст, подожди. Я на тебя не сержусь.

– А зря, – сказал он, не оборачиваясь.

– Как нога?

Он остановился. Постоял, сгорбившись, потом сказал в стену:

– Срослась криво. Лекарь говорит, хромать буду.

– Мне жаль.

– Не надо меня жалеть! – вдруг закричал он, и голос сорвался в петушиный. – Я двадцать один день носил письмо за пазухой! Я его написал еще в Солеваре, до перевала, до всего, а потом ты меня из ямы вытаскивала, и я его все равно отправил! Не смей меня жалеть, я знаю, что я сделал, я не дурак!

Он замолчал так же резко, как начал.

Соня подождала.

– Юст, – сказала она спокойно. – Сколько лет прошло между четвертым призывом и пятым?

– Что?

– Ты переписывал хронику. Ты помнишь даты. Сколько лет прошло между тем, как призвали Ирину Смолину, и тем, как призвали меня?

– Шестьдесят два, – сказал он машинально.

– А между третьим и четвертым?

Юст не ответил. Соня услышала, как он переступил с ноги на ногу.

– Иди, – сказала она. – Только посчитай на досуге. Ты же писарь, тебе не трудно.

Засов лязгнул.

На второй день она обошла келью по кругу, ощупала стены, посчитала камни в кладке и, за неимением другого занятия, стала читать стены.

Стены были исписаны.

Пять веков в этой келье сидели люди, и они царапали на камне все подряд: имена, зарубки, молитвы, ругательства, счет дней. Соня медленно шла вдоль стены, водя пальцами, и разбирала чужие буквы, которых не понимала, и это было странно похоже на работу.

Она дошла до угла у топчана и остановилась.

Здесь кладка была темнее, и на камне у самого пола, там, где мог достать сидящий человек, было выцарапано изображение.

Восемь лучей в кольце.

Соня опустилась на колени.

Ниже знака шли буквы. Не угловатые местные, а свои, родные, круглые, выведенные чем-то острым, с нажимом, в несколько приемов, потому что царапать камень гвоздем тяжело.

СМОЛИНА ИРИНА 1963

А еще ниже, мельче, в две строки, так что Соне пришлось лечь на пол щекой, чтобы прочесть:

«Кто бы ты ни был, ты не первый. Считай годы между призывами. Они не спрашивают почему.»