Глава 8. Стая и послушник

Спускаться пришлось быстро, и Соня половину пути проехала на боку, обдирая локти о щебень.

Азгар шел впереди, и с каждым шагом воздух вокруг него тяжелел. Внизу, на дне ущелья, между разбросанными телами, ходили серые. Их было десятка полтора. Они двигались медленно, вразнобой, наклонялись над мертвыми, трогали их и шли дальше, будто искали что-то потерянное и не могли вспомнить, что именно.

Живой был один. Он забился в щель между двумя валунами, и оттуда торчали только его сапоги, и он кричал, уже не словами, а на одной длинной ноте, потому что кричал давно.

– Стой здесь, – бросил Азгар.

– Азгар...

– Здесь.

Он вошел в них, как входят в воду.

Соня видела его в деле уже трижды, но всякий раз это было в темноте, в дыму или в пару. Сейчас было светло, и она смотрела с двадцати шагов, и потом еще долго не могла отделаться от этой картины.

Он не размахивался. Он двигался коротко и очень экономно, будто разбирал забор: ладонь на грудь, поворот, и серое существо сминалось внутрь себя, схлопывалось и опадало пеплом. Воздух вокруг его рук темнел и гудел. Двое пустых достали его, один длинной рукой по плечу, второй по спине, и там, где они коснулись, куртка расползлась, а под ней сразу выступила кровь, темная, почти черная.

Через полторы минуты все было кончено.

Пепел оседал медленно. Азгар стоял посреди ущелья, тяжело дыша, и на его плече дымилась рваная полоса.

– Он живой, – крикнула Соня, уже подбегая к валунам. – Эй! Ты меня слышишь? Все, их нет, вылезай.

Из щели на нее смотрело мальчишеское лицо, серое от пыли, с прокушенной губой. Ему было лет шестнадцать. На плече у него висела кожаная сумка, из тех, что не бросают даже под ножом, и он держался за нее обеими руками.

Он посмотрел мимо Сони, увидел рога, увидел алые глаза и заорал так, что заложило уши.

– Тихо, тихо. – Соня присела перед щелью. – Он тебя не тронет. Он их только что убил, ты видел?

– Он нижний! Он хуже! Пусти, пусти меня!

Мальчишка полез из щели, оступился и рухнул на камни, и стало видно, что правая нога у него ниже колена свернута в неправильную сторону.

Он завыл.

Дальше было полчаса тяжелой возни. Азгар держал, Соня тянула, мальчишка орал и укусил ее за руку, и в конце концов нога встала на место, и его перевязали двумя палками и полосами холста, отрезанными от его же плаща.

– Как тебя зовут? – спросила Соня, когда он перестал скулить.

– Юст, – сказал он, глядя в землю. – Послушник второго года. Писарь при дознавателе.

Соня и Азгар переглянулись поверх его головы.

– При каком дознавателе?

– При Кальтере, – сказал Юст и вдруг заплакал, некрасиво и по-детски. – Нас было двадцать два. Двадцать два! Мы шли на перевал, а они вышли прямо из осыпи, и десятник кричал строиться, а они уже были внутри строя...

Соня посмотрела на разбросанные тела. Двадцать один человек. Она никого из них не знала, и от этого было не легче, а хуже: они лежали как кучи серого тряпья, и у нескольких вместо лиц была ровная гладкая пустота, потому что смерть от пустых работает медленнее, чем смерть от меча, и не всегда успевает до конца.

– Собери что можешь, – сказал Азгар. – Еду, воду, огниво. И пошли наверх, пока не стемнело.

– Ты хочешь тащить его с собой? – спросила Соня.

– Я хочу до темноты быть за стеной. – Он посмотрел на нее. – А он сам не дойдет.

Юста они дотащили до заставы вдвоем, и он всю дорогу висел на плече у демона, окаменев от ужаса, и, кажется, за час не сделал ни одного вдоха полной грудью.

В казарме нашлось место с уцелевшим сводом. Развели огонь. Юст сидел спиной к стене, вытянув сломанную ногу, и следил за Азгаром, не отрываясь, как следят за собакой, которая раз уже кусала.

– Ешь, – сказала Соня и сунула ему сухарь из его же отрядной сумки.

Он взял. Потом посмотрел на ее правую руку, и глаза у него стали круглые.

– Восемь лучей, – прошептал он.

– Да.

– Ты Ключ. – Он вжался в стену. – Тебя ищет весь Круг. За тебя дают сто серебром. Ты...

– Я, – сказала Соня. – И знаешь, мне это все нравится еще меньше, чем тебе.

Юст перевел взгляд с нее на демона и обратно, и в его глазах происходила сложная работа.

– Он ведет тебя к Разлому, – сказал он вдруг. – Он тебя обманывает. Нижние всегда обманывают, это в книгах написано, они говорят половину правды, и половина всегда та, которая тебе нравится.

Азгар, сидевший у огня, даже не повернул головы.

– В книгах много чего написано, – сказала Соня.

– Ты не понимаешь. – Юст подался вперед, и голос у него окреп. – Я не злой, слышишь? Я не хочу, чтобы тебя убивали. Мне тебя жалко. Но я читал хроники, я их переписывал своей рукой, вот этой. Каждый раз, когда Ключ ложился на камень, пустые уходили. Уходили! На много лет. Люди возвращались, ставили деревни, рожали детей. Моя бабка родилась в такой год, и мой отец, и я. Мы все живем в чужую отсрочку.

– И поэтому я должна лечь на камень.

– А ты можешь предложить что-то другое? – спросил он, и это был честный вопрос, без злобы, и от этого Соне стало не по себе.

Она открыла рот и поняла, что предложить ей нечего.

– Пока нет, – сказала она.

– Вот. – Юст откинулся к стене, и было видно, что он не торжествует, а просто устал. – И я не могу. Никто не может. Поэтому все делают то, что работает, и потом всю жизнь стараются об этом не думать. Дознаватель Кальтер, знаешь, он не спит перед этим. Три ночи не спит.

Соня хотела ответить, но снаружи, из ущелья, донесся звук.

Он был низкий и длинный, и это был не ветер. Азгар поднялся одним движением.

– Все, – сказал он. – Началось.

Со стены заставы было видно все.

Ущелье внизу шевелилось. Соня сначала не поняла, что видит, потому что серое двигалось по серому в сумерках, а потом различила: они шли снизу, из глотки ущелья, сплошным потоком, растекаясь между камнями. Не пятнадцать. Не пятьдесят.

– Сколько их? – спросила она, и голос сел.

– Триста. Может, больше. – Азгар смотрел вниз, положив ладони на парапет. – Стая. Такие собираются, когда чуют Ключ, который открыл шесть лучей. Ты вчера зажгла над горами костер, Соня, и все, у кого нет лица, увидели его на сорок верст вокруг.

– Стены выдержат?

– Стены да. Ворота нет, они гнилые. И даже если бы выдержали, они будут стоять внизу, пока мы не сдохнем от голода. Пустые умеют ждать, у них нет никаких дел.

Юст, подползший к парапету на четвереньках, тихо застонал.

– Что делать? – спросила Соня.

Азгар обернулся и посмотрел на нее так, будто взвешивал.

– Скажи прямо, – сказала она.

– Стражи строили заставы с одной особенностью, – сказал он. – Каждая перекрывает ущелье. И у каждой есть сброс: если Стражи не удерживали проход, они рушили его сами. Вон там, видишь карниз над тропой? Плита. Она держится не на камне, а на печати.

Соня посмотрела туда, куда он показывал. Над тропой, в узком месте, нависал каменный козырек размером с дом.

Она отвела взгляд чуть в сторону, и в глазах проступило кольцо. Внутри кольца горели пять тяжелых лучей.

– Пять, – сказала она.

– Пять.

– Вчера было шесть, и я потеряла лицо матери.

– Знаю.

Соня стояла и смотрела вниз, на серую реку, которая медленно поднималась по ущелью. Их было очень много. Они шли молча, и это было самое страшное: ни воя, ни рыка, только шорох тысячи ног по щебню.

– Если я этого не сделаю, что будет? – спросила она.

– Я выйду за ворота и буду держать проход, – ровно сказал Азгар. – Час, может, два. С печатью на горле больше не выйдет. Потом они пройдут по мне и возьмут вас.

– А без печати?

Он молчал.

– Без печати, – повторила Соня. – Ты сказал, ошейник держит половину твоей силы. Сними я его сейчас, ты бы их раскидал?

– Не сейчас, – сказал Азгар.

– Почему?

– Потому что это не тот случай, когда я приму. – Он отвернулся к парапету. – Иди к карнизу. Я прикрою.

До карниза они добирались по узкому гребню, и последние двадцать шагов Соня ползла на животе, потому что справа была пропасть, а внизу шли пустые, и один из них уже поднял безликую голову.

Плита была шершавая и теплая, нагретая за день.

Соня положила на нее правую ладонь и на секунду прижалась лбом к камню.

– Что тебе надо? – спросила она печать. – Бери уже.

Знак вспыхнул. Пять лучей загорелись один за другим, и потянуло, и на этот раз она узнала это чувство: как будто из шва вытягивают длинную нитку, и вместе с ниткой распускается кусок ткани.

Она не увидела ничего. Ни кухни, ни лица. Просто внутри погас свет в комнате, о существовании которой она не подозревала.

Плита ухнула вниз.

Грохот был такой, что Соня перестала слышать. Козырек обрушился на тропу, за ним пошел склон, и вся узкая часть ущелья на протяжении сотни шагов сложилась внутрь, подняв белую стену пыли. Пыль накрыла заставу, и потом еще долго что-то падало и стучало внизу.

Когда пыль осела, ущелье было перегорожено намертво. По ту сторону завала копошилось серое: они лезли на камни, срывались, лезли снова, и ни один не мог перебраться.

Соня лежала на гребне и смотрела в темнеющее небо.

Азгар подошел, сел рядом на корточки.

– Держи. – Он сунул ей флягу.

Она напилась. Руки дрожали, и вода текла по подбородку.

– Проверь, – сказал он.

Соня достала холст. Уголек она давно берегла в тряпочке, чтобы не крошился.

Мама, Нина Петровна: перечеркнуто.

Кот Барс, серый, толстый, спит на подушке: она закрыла глаза и увидела кота. Тяжелого, наглого, с обрубленным кончиком уха. Есть.

Ленка, врач, две смены.

Соня остановилась.

Она прочла эту строчку еще раз. Потом еще. Слова были простые и понятные: Ленка, врач, работает в две смены, всех лечит по телефону.

И за словами не было ничего.

Ни лица, ни голоса, ни того, как они познакомились, ни одной, ни единой их общей истории. Восьмой класс, за одной партой: она знала это как факт, вычитанный из чужого письма. Человек по имени Ленка стоял в описи, как книга в формуляре, которой нет на полке, и никто уже не помнит, о чем она была.

– У меня была подруга, – сказала Соня.

Азгар молчал.

– У меня была подруга почти десять лет, и я не могу вспомнить о ней ни-че-го. – Соня очень аккуратно провела угольком линию через строчку. – Знаешь, что хуже всего? Она ведь там, дома, сейчас с ума сходит. Ищет меня, милицию поднимает, обзванивает больницы. И она есть. Она настоящая. Просто у меня внутри ее больше нет.

Она сложила холст.

– Ты все еще не хочешь спросить, зачем я это делаю? – спросила она.

– Я знаю зачем.

– Тогда скажи.

– Чтобы, когда ты дойдешь до конца, кто-то мог прочитать, кем ты была, – сказал Азгар. – Даже если этим кем-то будешь не ты.

Соня отвернулась, чтобы он не увидел ее лица.

Ночью она не спала. Лежала у стены, слушала, как в темноте шуршат и падают камни на завале, и думала о человеке по имени Ленка, которого больше нет, и о том, что где-то есть дом, в котором пахнет мокрыми тряпками, и она не помнит, на каком он этаже.

Юст завозился на своем месте.

Соня не пошевелилась.

Мальчишка встал, опираясь на палку, и очень тихо, подволакивая перевязанную ногу, вышел во двор. Соня выждала и пошла следом, босиком, держась стены.

Юст стоял посреди двора, спиной к ней, у остатков вышки. В руках у него была клетка: маленькая, плетеная, из тех, что возят в отрядных вьюках. Соня даже не знала, что она у него есть.

Он что-то наматывал на птичью лапку, и делал это долго и неловко, потому что руки у него тряслись.

– Юст.

Он дернулся и обернулся.

Они смотрели друг на друга через двор, шагов с десяти. Луны не было, только сероватый отсвет с завала, и лицо у мальчишки было совершенно белое.

– Прости, – сказал он.

И разжал руки.

Голубь ударил крыльями, поднялся над двором, над обвалившейся стеной заставы, сделал круг, набирая высоту, и пошел ровно на запад, к Светлому Столпу.