Глава 7. Ворота Стража

Тетрадь она показала ему только к вечеру следующего дня, когда они забрались достаточно высоко, чтобы Солевар внизу превратился в дымное пятно.

Соня весь день несла эти четыре строчки в себе, как несут в кармане нож, и от них было тяжело и странно горячо. Она сто раз проговорила про себя, как скажет. А сказала просто: догнала, сунула ему в руки раскрытую тетрадь и села на камень.

– Читай.

– Я не знаю ваших букв.

– Тогда слушай. – Она забрала тетрадь обратно. – Здравствуй, Соня. Он тебе не все сказал. Он никогда не говорит все. Приведи его ко мне, и я отпущу тебя домой. Я умею ждать, я ждала шестьдесят два года.

Ветер тянул с гор, холодный, пахнущий камнем. Азгар стоял против ветра, и полы его куртки хлопали.

– Когда это появилось?

– Ночью. Вечером страница была пустая, я смотрела.

– Дай сюда.

Он взял тетрадь и долго держал ее в руках, глядя на строчки, которых не мог прочесть, и Соня видела, как у него на скуле ходит желвак.

– Она врет, – сказал он наконец.

– В чем именно?

– Во всем, что после первого слова. – Он вернул ей тетрадь. – Домой хода нет, Соня. Ни у нее, ни у меня, ни у кого. Она предлагает тебе единственное, за что ты точно ухватишься, потому что больше ей предложить нечего.

– А ты предлагал мне другое?

Он замолчал.

– Вот и я о том же, – сказала Соня. Она аккуратно завернула тетрадь в тряпицу и убрала за пазуху. – Вы с ней одинаково со мной разговариваете, ты в курсе? Оба знаете все наперед, оба лучше меня понимаете, что мне полезно, и оба выдаете правду по ложке. Разница только в том, что она хотя бы пишет прямо, чего хочет.

– Она хочет наружу, – сказал Азгар. – Ты это понимаешь?

– Понимаю. – Соня встала. – Я не собираюсь тебя ей вести. Я просто хочу, чтобы ты знал, что мне предлагали, потому что я не ты и по ложке правду не выдаю.

Он посмотрел на нее сверху вниз, и в его лице что-то дрогнуло: что-то, чего Соня не сумела прочесть.

– Хорошо, – сказал он. – Идем. К темноте надо быть у ворот.

Идти пришлось вверх.

Стылые Зубы вблизи оказались не горами, а стеной: черный камень поднимался почти отвесно, и по нему стекали языки старого льда, серые от пепла. Тропа вилась по осыпи, узкая, и на каждом повороте из-под ног уезжали камни и долго стучали внизу.

К вечеру они дошли.

Ворота Соня увидела снизу и сначала приняла за скалу. Две гигантские створки, вытесанные из черного камня, были вделаны прямо в расселину, и над ними шел карниз, а на карнизе, полустертые ветром, сидели каменные фигуры: сгорбленные, крылатые, с обломанными рогами. Стражи.

Перед воротами было ровное место, вымощенное плитами, и на плитах лежал снег.

– Ворота Стража, – сказал Азгар. – За ними перевал, дальше Пепельная Чаша. Другой дороги через хребет нет на семьдесят верст в обе стороны.

Соня отвела взгляд в сторону, как учили, и посмотрела на створки боковым зрением.

Печать проступила сразу, и такая огромная, что Соня отшатнулась. Кольцо охватывало обе створки целиком, а внутри кольца горели шесть тяжелых лучей, медленно, как угли, в которые дуют.

– Шесть, – сказала она.

– Шесть.

– Это очень много?

– Это ставили не от воров. – Азгар подошел к створкам и положил ладонь на камень, и Соня заметила, что он сделал это осторожно, как трогают лоб больного. – Это ставили изнутри. Чтобы никто не вышел.

Соня подождала, но он не продолжил.

Она села на плиту, сунула руки в рукава и стала думать. Думалось плохо: она замерзла, устала, и ноги, замотанные в холст, промокли.

– Расскажи мне варианты, – сказала она. – Все. Прямо.

Азгар сел напротив, на корточки.

– Первый. Мы поворачиваем и идем в обход, на север. Это девять дней. За девять дней Круг возьмет нас дважды: у них лошади, у них голуби, и они знают, куда мы идем, потому что идти больше некуда.

– Второй?

– Мы лезем через хребет по льду. Я пройду. Ты нет, и это не оскорбление, а рост, вес и обувь.

– Третий, – сказала Соня.

– Третий ты знаешь.

Она посмотрела на свою правую ладонь, черную, с расходящимися от знака темными ниточками. Их стало больше после алтаря.

– Сколько это будет стоить?

Азгар не отвел глаз.

– Дорого. Шесть лучей это не дверь в башне и не колодец. – Он помолчал. – Меньше, чем алтарь. Больше, чем все остальное, что ты трогала.

– Что конкретно я потеряю?

– Никто не знает. Печать берет то, что для тебя тяжелее всего. Она не жалеет.

Соня сидела и смотрела на снег.

Странно было то, что она не боялась. Внутри было пусто и ясно, как в комнате, из которой вынесли мебель. Она достала холст с описью, развернула его на коленях и прочла все, что там было, вслух, медленно, слово за словом. Мама, Нина Петровна. Кот Барс, серый, толстый. Ленка, врач, две смены. Садовая, второй этаж, мокрые тряпки. Библиотека, книгохранение, пыль. Чайник со сколотым носиком. Автобус номер шесть.

– Зачем ты это делаешь? – спросил Азгар.

– Чтобы попрощаться заранее, – сказала Соня. – С кем-то из них. Не знаю с кем.

Она сложила холст, убрала его и встала.

– Подожди, – сказал он.

– Чего ждать?

– Того, что я скажу. – Азгар поднялся тоже, и вид у него был такой, будто ему проще было бы поднять эти ворота руками. – Я мог просто попросить тебя открыть. Я так и собирался. Придумал утром хорошие слова.

– И?

– И не буду. – Он отвернулся. – Решай сама. Если скажешь, что идем в обход, пойдем в обход, и я приму все, что из этого выйдет.

Соня удивилась настолько, что даже не сразу нашлась.

– Почему?

– Потому что она тоже открывала, – сказал Азгар, глядя на черные створки. – И каждый раз я говорил ей: надо. И каждый раз она говорила: ладно. И вот на этом ладно ее не стало задолго до того, как я до нее дотянулся с ножом.

Он замолчал.

Соня подошла к воротам.

Вблизи камень был не черный, а темно-серый, весь в мелких оспинах, и от него шел холод, как от морозильной камеры. Знак на ладони начал просыпаться сам, без всякого приказа: сначала зачесался, потом потеплел, потом стал горячим.

– Что я должна делать?

– Приложи руку к середине круга. – Азгар встал за ее правым плечом. – Не сопротивляйся, когда потянет. И держись за что-нибудь.

– За что?

– За что-нибудь, что стоит крепко.

Соня взялась левой рукой за его запястье. Он не отдернул.

Она приложила ладонь к камню.

Сначала было почти ничего: холод, шершавая поверхность и далекий гул, будто под горой шел поезд. Потом гул начал подниматься. Шесть лучей внутри кольца разгорелись один за другим, слева направо, тяжело, с усилием, как поворачиваются шестерни в старых часах, и на шестом ее руку прихватило к камню намертво.

А потом начало тянуть.

Это было не больно. Соня всегда думала, что это будет больно, и приготовилась терпеть, а вместо боли пришло другое: ее выворачивало наизнанку без единого движения. Из нее что-то выходило, длинное и тонкое, как нитка из шва, и это была не кровь, не сила, не жизнь. Это была она сама.

Она увидела кухню. Клеенку в мелкий цветочек, чайник со сколотым носиком, окно, за окном тополь. И женщину у плиты, которая обернулась через плечо и что-то сказала.

Женщина обернулась, и Соня не успела.

Не успела разглядеть, хотя смотрела в упор. Лицо было прямо перед ней, и одновременно его не было, как будто в этом месте на пленке засветили кадр. Соня рванулась к нему всем существом, беззвучно закричала, вцепилась ногтями в камень.

Гул оборвался.

Створки дрогнули и пошли внутрь, тяжело, со скрежетом, выпуская из щели облако ледяной пыли. Соня отлетела назад и упала бы, но Азгар поймал ее за плечи и держал, пока она не встала на ноги сама.

– Соня.

Она отпихнула его. Полезла за пазуху, выдернула холст, развернула трясущимися руками.

Мама. Нина Петровна.

Слова были на месте. Она читала их, шевелила губами, и слова означали ровно то, что означали: женщина, которая ее родила, зовут Нина Петровна, живет в двух остановках, спрашивает по три раза на дню, поела ли ты.

А лица не было.

Соня закрыла глаза и стала перебирать: халат в горошек, руки в муке, голос из коридора, вечно холодные пальцы, запах крема из синей баночки. Все на месте. Все, кроме одного.

Она не смогла бы узнать собственную мать в толпе.

– Соня, – сказал Азгар очень тихо.

– Не трогай меня. Пожалуйста. Минуту.

Она отошла к краю площадки, села прямо в снег и просидела так, наверное, четверть часа, обхватив колени. Азгар не подходил. Он стоял у открытых ворот, огромный и неподвижный, спиной к ней, и смотрел в темноту перевала.

Потом Соня встала, вытерла лицо рукавом, достала уголек и аккуратно, тонкой линией, перечеркнула вторую строку описи. Мама. Нина Петровна. Слова остались читаемыми. Просто теперь они были помечены.

– Пойдем, – сказала она. – Холодно.

За воротами перевал шел вниз, в узкое ущелье, и через полверсты обнаружилась застава.

Ее строили в скале: приземистые казармы с толстыми стенами, обвалившаяся сторожевая вышка, круглый двор, засыпанный камнями. Дерева здесь не было вовсе, все каменное, и все очень старое.

– Тут стояли Стражи, – сказал Азгар. – Тысячу лет. Двенадцать застав вдоль хребта, эта третья.

– Стражи это кто?

– Мы. – Он не смотрел на нее. – Нижние. У вас говорят демоны, у нас говорили иначе. Дверь надо держать с двух сторон, Соня. Люди держали снаружи, печатями и кровью. Мы держали изнутри, собой.

Соня остановилась.

– Ты был солдатом?

– Я был Стражем Порога. Четыреста лет. – Он усмехнулся углом рта. – А ты думала, я разбойник с большой дороги.

Во дворе, у дальней стены, обнаружилась плита. Высокая, в два человеческих роста, гладко обтесанная, и вся она сверху донизу была покрыта резаными знаками, столбцами, как страница.

– Имена, – сказал Азгар, прежде чем она спросила. – Тех, кто стоял на этой заставе.

Соня подошла ближе. Знаки были незнакомые, угловатые, но одна строка бросилась в глаза сразу, потому что отличалась от всех: ее сбили зубилом. Не стерли временем, а именно сбили, старательно, глубоко, оставив шрам в камне. И все же по краям выбоины уцелели обрывки, и Соня, сама не зная почему, поняла, что это.

Она обернулась.

Азгар стоял в пяти шагах и смотрел на плиту.

– Твое?

– Мое.

– За что?

– За то, что ушел с поста, – сказал он ровно. – Шестьдесят два года назад Круг взял Ключа. Я знал, что если ее положат на камень, дверь распахнется, и знал, что мои братья на заставах ее не удержат. Я пошел за ней. Один. Без слова, ночью, бросив свой участок стены.

– И?

– И пока меня не было, дверь дала трещину именно там, где стоял я. – Он сказал это без выражения, как читают опись. – Восемь Стражей затыкали ее собой девять дней. Двое остались живы. Потом меня взял Круг, и надел на меня вот это, и мои же братья не пришли, потому что для них я уже был никем. Имя сбивают, когда человека вычеркивают из рода. У нас это хуже смерти.

Соня смотрела на выбоину в камне.

– Ты спасал ее, – сказала она.

– Я ее не спас. – Азгар отвернулся. – Я ее убил. Это и есть весь мой послужной список, Соня. Одна оставленная стена, восемь мертвых братьев и одна девочка, которая говорила мне спасибо.

Он пошел через двор, к казармам, и на ходу бросил, не оборачиваясь:

– Ночуем здесь. Стены толстые.

Соня догнала его уже у входа, и они вместе поднялись на остатки вышки, посмотреть, что там впереди, потому что смотреть вперед он ее приучил.

Ущелье уходило вниз широкой каменной глоткой, и внизу, шагах в трехстах, на дне, чернело пятно.

Соня прищурилась. Пятно было большое и неровное, и по нему двигались тени.

– Люди, – сказала она.

Азгар молчал долго.

– Были, – сказал он. – Это отряд Круга. Их взяли часа три назад, я вижу отсюда сети, они даже не успели их бросить.

Соня всмотрелась, и ее замутило: то, что она приняла за камни, было телами, а тени, что двигались между ними, шли рывками, будто у них пропадали кадры.

И тогда снизу, сквозь ветер, донесся тонкий, срывающийся голос. Кто-то живой на дне ущелья кричал, и кричал он одно слово, которое Соня поняла даже на чужом языке, потому что это слово во всех мирах звучит одинаково.

Он звал маму.