Глава 12. Та, что ждет

– Кто ты? – спросил демон, и Соня поняла, что если она сейчас ответит неправильно, все закончится.

Двор горел. Люди кричали. Кто-то тащил по галерее сети, и на верхнем ярусе уже разворачивали большой арбалет, тот, что бьет гарпуном.

Она вцепилась в решетку окошка обеими руками и заорала так, что сорвала голос с первого слова:

– Ты Азгар!

Он не двигался.

– Азгар, Страж Порога, третья застава! – кричала Соня. – Ты стоял на стене четыреста лет! Твое имя сбито зубилом на плите во дворе, я его видела, я стояла рядом с тобой, когда ты на него смотрел! У тебя ошейник шестьдесят два года, я его сняла своими руками, вот этими, у меня до сих пор ожоги! Ты мотал мне ноги холстом, ты сказал, что все великие дела кончаются на стертых пятках, ты помнишь? Азгар! Ты сказал: держи это при себе покрепче!

Демон стоял посреди двора и слушал. Белые глаза не мигали.

– Я Соня! – крикнула она. – Я Ключ! Ты вытащил меня из горящей деревни, и с тех пор ты ни разу от меня не отстал, даже когда я тебя гнала! Ты обещал прийти через пять дней! Ты пришел на шестой, ты опоздал, я тебе это припомню!

Что-то в его лице сдвинулось.

Он моргнул. Медленно поднял руку и посмотрел на свою ладонь, будто впервые видел ее, потом на горящие ворота, потом снова на окошко под потолком.

– Соня, – сказал он.

Голос был не его: сиплый, придушенный. Но белесая пелена в глазах дрогнула, и в глубине проступило алое, слабое, как угли под золой.

– Да! – Она чуть не завыла от облегчения. – Да, это я, я здесь, внизу, под тобой, третье окно от угла!

Он двинулся к стене.

За спиной у Сони лязгнули засовы. Она обернулась, готовая драться ведром, но в дверях стоял Юст, белый как мел, с ключами в трясущихся руках.

– Быстро, – выдохнул он. – Через кухню, там нет никого, все на дворе. И вот.

Он сунул ей сверток. Соня развернула на бегу и чуть не села: это была хроника. Огромная книга в дощатом переплете, завернутая в его же серую рубаху.

– Ты с ума сошел? Тебя за это...

– Меня за это ничего, – сказал Юст с неожиданной злостью. – Я ее двадцать один раз переписывал, она наполовину моя. Беги.

Кухня, темный ход, дверь для водоносов, узкий проход между стеной и скалой. Они выбрались в посад, потом за посад, в темноту, и через полчаса Азгар нашел их сам: он просто вышел из ночи навстречу, огромный и молчаливый, и Юст от неожиданности сел на землю.

Погони не было. Соня оглядывалась, ждала факелов, ждала собак, а Светлый Столп горел ровно, деловито, и на стенах строились люди, и никто не бежал за ними в темноту.

– Он не пустит их ночью, – сказал Юст, растирая колено. – Дознаватель никогда не гонит отряд в темноте. Он соберет всех, дождется утра и выйдет по следу.

– И привезет камень, – сказала Соня.

– И привезет камень.

Они шли до рассвета и остановились только в мертвом ольшанике на кромке Чаши, когда небо стало серым.

Азгар сел спиной к дереву и закрыл глаза.

Соня опустилась перед ним на колени.

Вблизи было еще хуже, чем со стены. Черты его лица не то чтобы стерлись, но словно потеряли резкость, как надпись на монете, которая тридцать лет ходила по рукам. Кожа стала чуть светлее, и по краям силуэта воздух едва заметно дрожал.

– Долго я был не собой? – спросил он, не открывая глаз.

– Не знаю. Ты пришел уже таким.

– Значит, началось раньше.

Он открыл глаза. Алое вернулось, но не до края: по кромке радужки так и осталась молочная кайма.

– Помнишь, я говорил, что оковы держат половину силы? – сказал Азгар. – Я не сказал второго. Они держат не только силу. Наши старики ковали такие обручи сами, задолго до людей, и надевали их добровольно, на молодых, перед тем как поставить на стену. У силы есть одно свойство: чем ее больше, тем меньше того, кто ее носит. Она растет наружу и съедает форму. Обод стягивает, как обруч бочку.

– То есть ты...

– Я разваливаюсь, – сказал он просто. – Не умираю. Умереть было бы честнее. Я расползаюсь, и через день или три от меня останется голод и рост.

Соня села на землю рядом с ним.

– И когда я сняла ошейник, ты это знал.

– Знал.

– И не сказал.

– Я кричал тебе: не смей. Три раза.

– Ты кричал, но не сказал.

– Соня, – он повернул голову, – ты в тот момент лежала на пепле в двух шагах от кольев. Мне было некогда читать лекцию.

Она вдруг засмеялась, и смех вышел похожим на кашель.

– Знаешь, что самое смешное? Мы с тобой одинаковые. Оба разваливаемся, оба по одной причине, и оба идем к одной дыре.

– Не одинаковые, – сказал Азгар. – Ты будешь помнить свое имя до конца. Ты его повторяешь по три раза в день, я слышал.

– А ты?

– А я уже забыл, как звали мою мать, – сказал он спокойно. – Позавчера. Я шел и вспоминал заставу, всех по очереди, и понял, что не могу.

Соня посмотрела на него и, не задумываясь, сделала то, что делала уже месяц. Достала из-за пазухи холст, разгладила его на колене, вынула уголек.

– Диктуй, – сказала она.

– Что?

– Все. Как тебя зовут. Кто ты. Где стоял. Имена братьев, пока помнишь. Что ты любишь есть. Что ты сказал мне в первую ночь. – Она подняла на него глаза. – Я буду читать тебе это вслух каждое утро. Как ты мне вчера.

Азгар долго молчал.

– Я тебе ничего не читал.

– Ты меня звал по имени, когда я тонула в собственной голове. Это то же самое.

Он начал диктовать. Медленно, с паузами, и Соня писала на обороте своей описи мелко, экономя место: Азгар, Страж Порога, третья застава, четыреста двенадцать лет на стене. Братья: Хатт, Ур-Мезен, Гвойд, Малый Ирран. Ест мало, любит соленое. Боится тесных мест. В первую ночь сказал: стой, где стоишь, побежишь, ловить не стану.

Юст сидел в стороне и делал вид, что спит, но Соня видела блеск его глаз в темноте.

Днем они спустились в Чашу.

Пепел здесь лежал глубже, и идти было тяжело: ноги проваливались по колено, и каждый шаг поднимал серое облако. Юст хромал и отставал, и Азгар молча взял его хронику себе под мышку.

На середине спуска Юст догнал Азгара и пошел рядом, забирая ногу вбок при каждом шаге.

– Господин нижний, – сказал он.

Азгар не остановился.

– Я хочу записать, – сказал Юст. – Правильно записать, а не как у нас пишут. Как закрывают дверь. Совсем, а не на шестьдесят лет.

Соня подошла ближе, потому что ей это было нужно не меньше.

– Дверь держат с двух сторон, – сказал Азгар, глядя перед собой. – Снаружи замок. Замок ставится на живого, и потому его называют Ключом: пока Ключ ходит по земле и тянется отсюда прочь, дверь не может закрыться, за нее держатся. Это ваши додумали сами, что дело в крови. Дело не в крови, дело в тоске.

– А вторая сторона?

– Засов. Изнутри. – Азгар помолчал. – В дверь надо войти и в ней остаться. Ее не запирают, ее собой держат, все время, пока стоит мир.

Юст споткнулся.

– И кто может?

– Тот, кто останется собой в темноте, – сказал Азгар. – Это и есть вся наука. Нас учили ей четыреста лет, и она короткая: помни свое имя. Внутри нет ни дней, ни ночей, ни голоса, ни лица, и через год ты не сможешь сказать, где кончаешься ты и начинается дверь. Кто забудет себя, растворится и станет частью тяги. Кто удержит, будет засовом.

– И потому там сейчас она, – тихо сказала Соня. – Ирина. Она забыла.

– Она не забыла, – сказал Азгар. – Ее забыли. Это разное. У нее вынули имя и мир, а потом бросили ее в темноту и приказали держать. Никто бы не выдержал.

Он поправил под мышкой хронику, которую нес за мальчишку, и добавил, не оборачиваясь:

– Пиши, писарь. Про имя пиши крупно.

К вечеру Разлом был уже виден целиком.

Соня остановилась в трехстах шагах и просто смотрела.

Это была вертикальная трещина в воздухе, высотой с трехэтажный дом, а шириной в те самые несколько шагов, о которых говорил Юст. Она начиналась в пепле и уходила вверх, сужаясь. Внутри не было ни огня, ни тьмы, ни света: там была рябь, как над раскаленной дорогой, и за рябью угадывалась глубина, которой в этом месте быть не могло.

Дышала она размеренно. Раз в несколько минут края расходились чуть шире, из трещины выкатывалась волна холодного воздуха, пахнущего пылью и старой бумагой, и пепел вокруг вздрагивал.

И еще: от Разлома в стороны, по всей Чаше, лежали борозды. Тысячи борозд в пепле, расходящихся лучами, будто отсюда во все стороны что-то расползалось долгие годы.

– Следы, – сказал Юст сдавленно. – Это следы. Они все выходили отсюда.

– Все, – подтвердил Азгар.

Соня отвела взгляд чуть в сторону, как ее учили, и посмотрела на трещину боковым зрением.

И увидела печать.

Она охватывала Разлом целиком: гигантское кольцо, вписанное в воздух, а внутри кольца горели восемь лучей, тускло, тяжело, каждый в рост человека. Четыре из них были сплошными. Три надтреснутыми. Восьмой еле теплился.

– Восемь, – прошептала Соня и потрогала знак у себя на руке. Тот же самый. Один в один.

– Ты и есть эта печать, – сказал Азгар. – Точнее, ее половина. Дверь всегда двойная: замок здесь, ключ ходит по земле на своих ногах и хочет домой.

Он хотел добавить что-то еще, но не успел.

Воздух в трещине сгустился, рябь пошла кругами, и из Разлома вышла женщина.

Она вышла не сразу целиком: сначала проступил силуэт, потом он шагнул вперед и стал плотнее, и Соня увидела, что на женщине телогрейка, из тех, что дома носили в деревнях, и юбка, и сапоги, и косынка, сползшая на затылок. Одежда была серая, вся, до последней нитки, будто с нее смыли цвет.

Лица у нее не было.

Не пустота, как у безликих: там, где полагалось быть лицу, шла та же рябь, что и в трещине, и она все время менялась, будто под тонкой водой ворочались черты и никак не могли сложиться.

– Здравствуй, Соня, – сказала женщина.

Голос был тот самый. Тонкий, ласковый, терпеливый. Только теперь он звучал не в затылке, а снаружи, и от этого стало гораздо хуже.

Юст сел в пепел и начал шептать что-то быстрое, из молитв Круга.

Азгар шагнул вперед и загородил Соню плечом.

– Ты, – сказала женщина, поворачивая к нему рябь. – Ты стал большой. И плохо кончил, я вижу.

– Ирина, – сказал Азгар.

– Не называй меня так.

– Почему?

– Потому что это ничего не значит, – сказала она. – Просто звук. Я его помню, а к чему он, не помню. Я вообще уже мало что помню, а то, что помню, помню плохо. Я тут одна шестьдесят два года. Знаешь, сколько это, если считать по одному?

Соня отодвинула Азгара. Ей понадобилось на это все, что у нее было.

– Я читала твою тетрадь, – сказала она.

Женщина замерла.

– Тетрадь, – повторила она.

– Общая тетрадь. Клетка. Фиолетовый карандаш. – Соня говорила громко, потому что иначе голос сорвался бы. – Ты писала в ней каждый день. Ты вела список того, что забываешь, и вычеркивала строчки, когда теряла. Я нашла ее в Солеваре, у женщины, чья мать прятала тебя в подполе девять дней.

Рябь на месте лица заходила быстрее.

– Отдай, – сказала Ирина.

– Она у меня, – сказала Соня. – За пазухой. Я отдам.

– Отдай сейчас.

– Нет.

Женщина сделала шаг. Пепел под ее сапогом не примялся.

– Ты не понимаешь, чего просишь, девочка, – сказала она мягко. – Я не сержусь. Я просто хочу домой. Я хочу увидеть маму, я хочу к реке, я хочу, чтобы кто-нибудь назвал меня по имени и чтобы имя что-нибудь значило. Это ведь немного, правда? Все, кто здесь стоит, хотят того же самого.

– Ты умерла шестьдесят два года назад, – сказала Соня.

– И что?

Вопрос повис в сером воздухе.

– Ты не откроешь эту дверь, – сказал Азгар.

– Я и не открываю, – сказала Ирина. – Я в ней сижу. Я даже не могу отойти, ты знал? Я привязана к ней, как коза к колышку. Открывать будет она. – Рябь повернулась к Соне. – Один поворот, милая. Твоя рука, восемь лучей, все как в прошлый раз, только в другую сторону. И я выйду, а ты войдешь, и я обещаю: я найду для тебя дорогу домой. Я знаю про грань все. Я в ней живу.

– Врешь, – сказала Соня.

– Вру, – легко согласилась Ирина. – Но не во всем. Дорога есть. Просто она не для живых.

Она отступила на шаг, и края ее фигуры стали размываться.

– Я не буду тебя торопить, – сказала она. – Мне некуда спешить, а вот тебе есть. Смотри.

Соня обернулась.

На западном краю Чаши, там, откуда они спустились, в наступающих сумерках зажигались огни. Они появлялись один за другим, ровной цепочкой, растянутой на полверсты: факелы, фонари, походные костры. Их было много, гораздо больше, чем в тот раз в тумане.

А в середине цепочки медленно ползли две повозки, и на второй из них, накрытая рогожей, лежала длинная черная плита.

– Он привез камень, – сказала Ирина почти нежно. – Ну вот и хорошо. Пусть будет как в прошлый раз. Завтра полнолуние, милая. К полуночи все решится, так или иначе, и, честно говоря, мне подходит любой из двух способов.