Глава 5. Соляной город

Соль хрустела под ногами третьи сутки, и Соня уже ненавидела ее так, как раньше не умела ненавидеть неодушевленное.

Азгар свернул к соляному ручью на второй день и с тех пор вел ее прямо по руслу. Вода была мелкая, едкая, белая от взвеси, и стертые ноги горели в ней так, что первые полчаса Соня шла на злости, а потом на упрямстве. Зато безликий преследователь отстал. Он дошел до ручья, потоптался на берегу, покачался и повернул обратно, будто ему стало скучно.

– Соль сушит, – объяснил Азгар. – А они держатся на сырости, как плесень. Поэтому люди и селятся у варниц. Не потому, что вкусно.

– Мог бы сказать это сразу, а не когда я уже выла.

– Ты выла тише, чем я ждал.

Солевар открылся к вечеру, и Соня сначала приняла белые холмы вокруг него за снег. Это были отвалы: горы отработанной породы, слежавшиеся до каменной твердости. Между ними стояли варницы, длинные приземистые сараи с трубами, и над каждой висел столб пара. Пахло рассолом, дымом и вареной кожей. Сам город лепился на склоне: частокол в два человеческих роста, внутри крыши, крыши, крыши, и над ними, на верхнем ярусе, белая четырехугольная башня с серебряным кругом на боку.

– Дом Круга, – сказал Азгар. – В каждом городе такой. Оттуда и указы, и подати, и суд.

– И у них тут гарнизон.

– Полтора десятка. Но глаз у них полторы тысячи.

Он остановился под гребнем отвала и присел, разглядывая ворота. Соня присела рядом. Внизу, у створок, стояла очередь: телеги с солью, пешие с корзинами, пастух с десятком коз. Стража работала неспешно и однообразно, и Соня не сразу поняла, что именно ее беспокоит в этой картине.

Каждый входящий протягивал стражнику правую руку ладонью вверх.

– Они проверяют метку, – сказала она.

– Со вчерашнего дня, я думаю. Голуби летают быстрее нас. – Азгар потер подбородок. – Значит, в ворота не идем.

– А как?

– Через варницу. У Солевара есть старый рассолопровод, деревянный, его бросили лет сорок назад, когда новый пробили выше. Он входит под частокол. Там дыра.

– И там наверняка печать.

– Печать, – согласился он и посмотрел на нее. – И ты ее не тронешь. Даже если я буду очень сильно ругаться. Понятно?

Соня кивнула, и от того, что он сказал это первым, стало почему-то теплее.

Труба оказалась не трубой, а сгнившим деревянным коробом в человеческий рост, наполовину заваленным породой. Пахло внутри тухлой водой. Печать в два луча висела на решетке в самом конце, у выхода, и Соня, глядя мимо, видела ее ясно: тонкое кольцо, два тусклых зубца. Азгар решетку просто выломал, упершись ногой в стену и потянув, и ржавые скобы вышли из гнилого дерева с длинным чавкающим звуком.

– Иногда, – сказал он, отбрасывая решетку, – вопрос решается плечом.

Они вылезли в чей-то огород, между грядок с чем-то серым и вялым, и Соня, отряхиваясь, впервые за четыре дня оказалась внутри человеческого жилья: с заборами, курами, бельем на веревке и запахом каши.

От этого запаха у нее подкосились ноги.

– Тише, – сказал Азгар и придержал ее за локоть. – Сначала личина. Потом еда.

– Личина?

– Ты видела, как на меня смотрели в деревне? В городе не будет ни леса, ни темноты. Меня возьмут в первую же четверть часа, и брать будут не смертью, а сетями. – Он натянул капюшон до самых рогов. – Есть тут одна женщина.

Улочки Солевара были узкие, кривые, засыпанные соляной крошкой, и людей на них было много, но людям было некогда. Их обгоняли, толкали, орали над ухом про бочки. Соня, которая четыре дня видела только серую равнину, шла в этой толчее как пьяная и жадно глазела на все подряд: на вывеску с намалеванным сапогом, на бабу с коромыслом, на мальчишку, тащившего живого гуся под мышкой.

На площади у колодца стоял помост, а на помосте человек в сером с серебром читал по свитку, монотонно, в двадцатый раз за день.

– ...волею Ясного Круга и по слову дознавателя Кальтера. Разыскивается девица, лет двадцати, роста среднего, волосы темные, одета не по-нашему. На правой руке между большим и указательным пальцем знак восьми лучей. Кто укажет, где она, получит сто серебром. Кто укрывает, пойдет под суд как пособник нижних.

Толпа слушала вполуха. Сто серебром слушали внимательнее.

Соня сунула правую руку в карман так глубоко, что затрещал шов.

– Не дергайся, – сказал Азгар одними губами. – Иди ровно.

За колодцем, у стены, стояли три столба, и к столбам были привязаны люди. Двое мужчин и женщина. Живые. На груди у каждого висела дощечка, и на дощечках было написано одно и то же слово, короткое, из четырех букв, которое Соня не умела прочесть, но поняла и так. Мимо шли и не смотрели, привычно, как мимо мусорной кучи.

– Что они сделали?

– Пустили нижнего переночевать. Или продали ему соль. Или сказали, что Круг ошибается. – Азгар не сбавил шаг. – Не останавливайся, Соня. Ты им сейчас не поможешь, а себя положишь рядом.

Она заставила себя идти.

Дом травницы стоял на самом краю верхнего яруса, где улочка упиралась в отвал. Дверь была низкая, над дверью висели связки сушеной травы, и еще там висело что-то, что Соня сначала приняла за оберег, а потом разглядела: сухая птичья лапка, обмотанная красной ниткой.

Азгар постучал: два раза, пауза, еще три.

Открыли не сразу. Женщина в дверях была лет сорока, широкая в кости, с обветренным лицом и очень спокойными глазами. Она посмотрела на капюшон гостя, на его плечи, на рост.

– Нет, – сказала она и начала закрывать дверь.

Азгар придержал створку ладонью.

– Вейра.

– Я сказала: нет. – Она надавила сильнее, поняла, что бесполезно, и отпустила. – Ты хоть представляешь, что сейчас в городе? Со вчерашнего утра. Мне пришлось три раза объяснять десятнику, откуда у меня жир нижних, и я объяснила, но третий раз мне обошелся в два серебром.

– Мне нужна личина. И крыша на одну ночь.

– А мне нужно, чтобы моя дочь дожила до зимы.

Из-за ее спины выглянула девочка лет двенадцати, худая, с большими глазами. На голове у нее был туго повязанный платок, и под платком, надо лбом, отчетливо выпирали две округлые шишки.

Соня посмотрела на них дольше, чем следовало. Девочка перехватила ее взгляд и мгновенно натянула платок ниже, привычным, тысячу раз отработанным движением.

– Тика, в дом, – сказала Вейра, не оборачиваясь.

Девочка исчезла.

Вейра перевела взгляд на Соню, оглядела ее сверху донизу: чужие штаны из грубой ткани, куртка Азгара, тряпье на ногах.

– А это что за птица?

– Со мной.

– Это я вижу. – Вейра постояла, пожевала губу и вдруг отступила от двери. – Заходите. Быстро.

Внутри было тесно, сумрачно и пахло так, что Соня чуть не заплакала: травой, дымом и вареной репой. На печи булькал горшок. Вейра молча поставила на стол миски, и следующие несколько минут Соня не участвовала в разговоре вообще.

Личина оказалась плоской костяной бляхой на ремешке, размером с ладонь, с вырезанным на ней кольцом и одним лучом.

– Работа нижних, не моя, – сказала Вейра, кладя ее на стол. – Держит, пока ты молчишь и пока свет не бьет прямо в лицо. Заговоришь громко, дрогнет. Встанешь под солнце в полдень, дрогнет. И рога она не прячет, она делает так, что на них не смотрят. Разница есть, и в узком месте эта разница тебя убьет.

– Цена?

– Твоя цена, – Вейра посмотрела ему в глаза, – прежняя.

Азгар молча снял с левой руки перчатку. Соня увидела, что на этой руке у него не хватает двух когтей: срезы старые, гладкие, заросшие. Он приставил большой палец правой руки к основанию когтя на левом среднем и надавил.

Хруст был сухой и короткий, как когда ломают карандаш.

Соня зажала рот ладонью. Азгар положил черный изогнутый коготь на стол рядом с бляхой, и по столешнице расплылась темная капля, густая, как смола, и пахнущая грозой.

– Половина города дала бы за это годовой доход, – сказала Вейра ровно. – А я даю бляху и ночлег, потому что я дура и потому что помню, кто вытащил мою мать из-под завала на четвертой варнице.

Она завернула коготь в тряпицу и убрала в ларь.

И вот тогда, поворачиваясь от ларя, она увидела Сонину руку.

Соня как раз потянулась за куском хлеба и забыла. Просто забыла, впервые за четыре дня, потому что было тепло и вкусно пахло репой.

В комнате стало очень тихо. Азгар не шевельнулся, но Соня почувствовала, как воздух вокруг него загустел.

Вейра смотрела на восемь лучей долго. Потом села на лавку напротив, положила руки на стол и сказала:

– Сто серебром.

– Вейра, – сказал Азгар очень мягко.

– Помолчи. – Она даже не взглянула на него. – Сто серебром, девочка. Это четыре года работы на варнице. Это дом с новой крышей. Это лекарь для Тики, настоящий, из столицы, который, может, срежет ей эти шишки так, чтобы она не умерла от горячки. Ты хоть понимаешь, сколько это денег?

– Понимаю, – сказала Соня. Голос слушался плохо. – Я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь.

Вейра встала, подошла к окну, отогнула край занавески и посмотрела на улицу. Долго.

– Двенадцать лет назад, – сказала она, не поворачиваясь, – я пришла в Дом Круга сама. С Тикой на руках. Она тогда еще была лысая, и шишек не было видно. Я хотела спросить, что мне делать, потому что отец у нее нижний, а я об этом не знала, пока она не родилась. Мне сказали: дитя надо отдать, дитя проклято, а тебя очистят, и живи дальше. Ласково так сказали. С жалостью. Я в тот же вечер ушла из своего дома и с тех пор живу вот тут, у отвала, где вода солоноватая и зимой стены мокрые.

Она задернула занавеску.

– Я не продаю Кругу людей, – сказала Вейра. – Я даже мышей им не продаю. Но ты, девочка, должна знать, во что мне обходится тебя не продать, потому что иначе ты будешь думать, что доброта бесплатная.

Соня встала и сделала то, чего от себя не ожидала: подошла и обняла ее.

Вейра стояла, как столб, потом коротко и неловко похлопала ее по спине.

– Ну все, все. Садись, ешь.

Потом она долго молчала, гремя ухватом у печи, и вдруг спросила, не оборачиваясь:

– Восемь лучей. Ты Ключ, значит.

– Да.

– Вторая, про которую я знаю. – Вейра поставила ухват. – Первая была при матери, задолго до меня.

Соня медленно опустила ложку.

– Что?

– Девушка. Молодая, вот как ты. Одетая чудно, штаны как у мужика, волосы стриженые. Пришла зимой, обмороженная, ее мать в подполе прятала девять дней. – Вейра говорила ровно, буднично, будто рассказывала про урожай. – Она по-нашему почти не понимала, только руками махала, а плакала все время. Мать ее отогревала, кормила, а она сидела на лавке и писала. Все время писала в тетрадке.

Кровь ударила Соне в уши.

– Что с ней стало?

– Ушла. Ночью, на девятый день. Мать говорила, за ней пришли, и она пошла сама, чтобы дом не сожгли. – Вейра полезла в ларь, отодвинула тряпье и вытащила со дна тонкую тетрадь в картонной обложке, распухшую от сырости. – А это осталось. Мать ее сорок лет прятала, а как мать померла, еще двадцать прятала я. Тут буквы не наши, никто не читает. Носила к писарю, тот сказал: колдовство, и велел сжечь. А мне рука не поднялась.

Она положила тетрадь на стол перед Соней.

Обложка была серая, в темных пятнах, с обтрепанными углами. Наискось, выцветшим фиолетовым карандашом, было выведено:

Общая тетрадь. Смолина Ирина Павловна. 1963 год.

Соня смотрела на родные буквы и не могла вдохнуть. Это было хуже, чем пустые, хуже, чем алтарь: три строчки чужого школьного почерка вдруг сделали ее дом настоящим до боли в ребрах.

– Шестьдесят два года назад, – прошептала она.

– Похоже на то, – согласилась Вейра. – Мать говорила, тот год был снежный.

Соня медленно подняла голову и посмотрела на Азгара.

Он сидел неподвижно, положив руки на стол, и смотрел на тетрадь так, как смотрят на давно похороненного человека, который вошел в дверь.

– И знаешь, что чуднее всего, – добавила Вейра, собирая миски. – Мать до смерти повторяла: за той девушкой тоже приходил рогатый. Здоровенный, с обручем на горле, вот прямо как у твоего. Она его хорошо запомнила: он у нас в сенях стоял, потому что в дверь не влезал.