Глава 6. Тетрадь Ирины Смолиной

Лучина коптила и стреляла искрами, и Соня читала до тех пор, пока буквы не начали двоиться.

Вейра ушла спать за занавеску, к дочери. Азгар выбрался на низкую крышу пристройки и сидел там, свесив ноги, черный на фоне серого неба. Соня осталась одна за столом, с тетрадью, лучиной и остывшим отваром, к которому не притронулась.

Тетрадь была разлинована в клетку. Бумага от сырости пошла волнами, и первые страницы слиплись, но фиолетовый карандаш держался хорошо, и почерк был крупный, круглый, старательный, каким пишут девочки, которых учили писать красиво.

Соня начала с первой страницы.

«Не знаю, какое сегодня число. Считаю дни зарубками на палке, вышло девять. Значит, примерно двадцатое января. Пишу, чтобы не сойти с ума, потому что если я не буду писать, я забуду, что все это правда.

Меня зовут Смолина Ирина Павловна, мне девятнадцать лет, я учусь на втором курсе педучилища. Я не сумасшедшая. Я нормальная. Я просто попала.

Мы с девчонками ходили на реку за глиной для скульптурного кружка. Я нашла в глине монету, медную, с солнышком. Восемь лучиков. Я обрадовалась, что старинная, положила в карман. Дома стала отмывать, укололась о край, потекла кровь, и все.

И вот я тут».

Соня медленно перевела дух и перевернула страницу.

«Тут война. Не такая, про какую нам рассказывали, а хуже, потому что не с людьми. Из тумана выходят серые, у них нет лиц. Я видела, как одно такое взяло мужчину за плечо, и он просто перестал быть.

Меня спас рогатый. У него черные рога и красные глаза, и он в два раза больше любого человека. Я сначала думала, что умру от страха, а он сказал: стой где стоишь, побежишь, ловить не стану. Его зовут Азгар».

Огонек лучины качнулся. Соня положила ладонь на страницу, будто хотела остановить то, что там написано, и минуту сидела так, не двигаясь.

Потом стала читать дальше, быстро, глотая строчки.

«Азгар говорит, что меня позвали сюда нарочно. Что есть орден, они зовут себя Ясный Круг, и раз в поколение они вытаскивают человека из-за грани, чтобы взять его кровь. Я нужна им как ключ.

Он говорит, что у него на шее оковы и что я могу их снять одним касанием. Он сказал честно, сразу, что ему нужна только моя рука. Мне почему-то стало легче от того, что он не притворялся добрым.

Я спросила, отправит ли он меня домой. Он сказал: я знаю о гранях больше, чем весь их Круг с их книгами, и если дорога есть, я ее найду.

Я поверила. Наверное, я дура».

Соня беззвучно, одними губами, повторила эту фразу вслед за ней. Слово в слово. До последней запятой.

«Мы идем через мертвые земли уже двенадцать дней. Тут земля серая и деревья голые. Азгар почти не разговаривает, но еду отдает мне, а сам, по-моему, вообще не ест.

Вчера была печать на воротах, и он велел мне ее открыть. Я открыла, было не больно, только зазвенело в ушах. А ночью я поняла, что не помню, как звали нашу кошку. Ту, рыжую, которая жила у нас в бараке и которую я кормила четыре года. Я помню, что кошка была. Помню, что рыжая. А как звали, нет.

Я сказала Азгару. Он сказал, что это от усталости».

Соня закрыла глаза.

«Двадцать шестой день. Я больше не помню лицо папы. Помню шинель, помню, что он высокий, помню, как он смеется, а лица нет. Я вчера полдня просидела и пыталась, и не смогла.

Я все поняла сама, он просто перестал врать. Печать берет плату памятью. За каждую дверь я плачу куском своего дома.

Я спросила: а если я забуду все? Он долго молчал, а потом сказал: тогда ты станешь как они. Как те, у кого нет лица.

Я не буду больше плакать. Я буду записывать. Пусть тетрадь помнит вместо меня».

Дальше шел список. Он занимал целую страницу, аккуратный, в столбик, с загнутым уголком, и Соня, прочитав первые три строки, полезла во внутренний карман и вытащила свой холст с угольной описью.

Мама, Клавдия Егоровна. Папа, шинель, высокий. Барак на восемь семей, окно во двор. Кошка рыжая, имя забыла. Река, глина, мостки. Подруга Валя, толстая коса. Училище, второй этаж, пахнет мелом.

Восемь строк были перечеркнуты. Не вычеркнуты сердито, а именно перечеркнуты аккуратно, тонкой линией, как вычеркивают из списка сделанное дело. Против четырех стояли даты.

Соня положила свою тряпку рядом с тетрадью. Два списка лежали на столе, чужой и ее, и почерк был разный, а суть одна.

«Он привел меня в город на соли. Хозяйка спрятала нас в подполе. Она молодая совсем, немногим старше меня, и все время носит мне вниз горячее.

Азгар сказал сегодня то, чего я боялась. Он сказал: грань пропускает только внутрь. Что дороги домой нет и не было ни для кого и никогда, что ни один пришлый не вернулся за все время, сколько стоит мир.

Я спросила: а зачем же ты обещал.

Он сказал: я не обещал. Я сказал, что поищу.

Я хотела кричать, а потом посмотрела на него и не смогла. У него было такое лицо, как будто это ему сказали, а не мне».

Огонек лучины дрожал. Соня перевернула страницу и увидела, что почерк изменился: строчки поехали вниз, буквы стали крупнее и небрежнее.

«Голос говорит со мной каждую ночь. Он ласковый. Он говорит: иди на камень, Ирина, там дверь, за дверью дом.

Азгар говорит, что нельзя ему отвечать. Я не отвечаю. Но я слушаю, и это уже плохо, потому что я начала ждать, когда он заговорит.

Я боюсь, что однажды пойду сама».

И следующая запись, последняя, написанная поперек страницы, крупно, так что карандаш прорвал бумагу:

«Круг взял нас в предгорьях. Азгара держат в сетях, меня к камню не понесли, потому что ждут полнолуния, у них по-другому нельзя.

Он смог дотянуться до меня ночью и сказал одну вещь, от которой я больше не сплю.

Он сказал, что моя смерть на алтаре не закроет Разлом. Что дверь держится не камнем и не кровью, а тем, кто сильнее всех тянется отсюда прочь. Дверь тянется к тому, кто тянется к дому. Он сказал: пока ты жива и хочешь домой, ты и есть петля, на которой она висит.

Значит, если меня положат на камень, дверь не закроется, а распахнется. И они сами это сделают, своими руками, с молитвой.

Я попросила его.

Я попросила: если не сможешь вытащить меня отсюда до полнолуния, сделай это сам. Быстро. Ты умеешь быстро.

Он сказал: нет.

Я буду просить еще».

Дальше страницы были пустые.

Соня сидела над тетрадью очень долго. Лучина догорела, зашипела и погасла, и в темноте стало слышно, как за занавеской ровно дышит спящая Тика.

Потом Соня взяла тетрадь и вылезла на крышу.

Азгар не обернулся. Он сидел, свесив ноги, и смотрел вниз, на белые отвалы, которые в темноте светились сами по себе.

Соня села рядом. Ноги до земли не доставали, и это было бы даже смешно.

– Ты убил ее, – сказала она.

Он молчал.

– Не притворяйся, что не слышишь. Я прочла все. Она просила тебя, а ты сказал нет. Ты сказал нет, а потом сделал. Так?

– Так, – сказал Азгар.

Соня почувствовала, как в горле поднимается что-то горячее и злое, и заставила себя дышать носом, медленно, как учила Ленка.

– Расскажи.

– Зачем тебе?

– Затем, что я сижу с тобой на крыше, а через шесть дней ты выведешь меня к грани и, может быть, попросишь меня о том же самом. – Она смотрела прямо перед собой. – Я имею право знать, кто рядом со мной.

Он повернул голову. В темноте были видны только рога и два тусклых уголька.

– Их было тридцать, и они держали меня третьи сутки, – сказал он ровно. – Я мог порвать сети раз в час, на четыре удара сердца, не больше. За четыре удара сердца можно сделать очень немного. Можно дотянуться до кола. Можно сломать одну шею. А можно доползти до девчонки и вывести ее из мира прежде, чем ее донесут до камня.

– И ты выбрал.

– Я выбрал. – Он помолчал. – Она смотрела мне в глаза и говорила спасибо. До самого конца говорила спасибо. Мне бы очень хотелось, чтобы она кричала.

Соня прижала тетрадь к груди.

– И это не помогло, да? – сказала она тихо. – Разлом все равно дышит.

– Не помогло. – Азгар сгорбился, и в этом движении не было ничего демонического, только очень старая усталость. – Я думал: раз без алтаря, раз без обряда, значит, дверь не отопрут. Оказалось, я знал не все. Ключ, убитый не на камне, не открывает дверь, но и не уходит. Он застревает в ней. – Он потер лицо ладонью. – Шестьдесят два года она там. И научилась говорить.

Соня медленно повернулась к нему.

– Голос, – сказала она. – Тот, который шепчет мне в затылок. Это она.

– Это то, что от нее осталось.

– Ты знал с самого начала. С первой ночи, когда спросил, что он мне сказал.

– Знал.

– И молчал.

– И молчал.

Соня встала. Крыша была покатая, и она чуть не съехала, но он даже не попытался ее поймать, и правильно сделал, потому что она бы ударила его по руке.

– Знаешь, что самое поганое? – сказала она. – Ты каждый раз молчишь ровно до того момента, пока молчать выгодно. И каждый раз объясняешь это тем, что я не выдержу. Я выдержала алтарь. Я выдержала пустого с родинкой на щеке. Я выдержу и то, что мой единственный союзник убил девочку, которая говорила ему спасибо. Мне только надо это знать, понимаешь? Заранее.

Азгар поднялся. Он стоял на покатой крыше так же спокойно, как на земле.

– Хорошо, – сказал он. – Спрашивай. Сейчас. Что угодно.

Соня открыла рот.

И в этот момент внизу залаяла собака, потом вторая, потом на улочке загремело железо, и в дверь дома Вейры ударили кулаком.

– Именем Круга! Открывай!

Дальше все случилось очень быстро.

Азгар сдернул Соню с крыши в огород, и они покатились по грядкам. В доме заголосила Вейра, нарочито громко, ругая ночных гостей и путаясь у них под ногами, и Соня успела услышать: «...да какой рогатый, у меня тут дочь спит, вы что творите...»

– Через варницу, – прошипел Азгар. – Бегом.

Они бежали задами, между заборов, через чей-то птичник, и куры взорвались за спиной таким криком, что Соня оглохла. Впереди, из-за крыш, наперерез уже двигались факелы.

Варница встретила их жаром и белым паром. Внутри, в длинном сарае, стояли четыре огромные железные сковороды на печах, в них кипел рассол, и над всем этим висело такое густое молоко пара, что вытянутой руки было почти не видно. Рабочие шарахнулись в стороны. Кто-то заорал.

– Дыши через рукав, – крикнул Азгар.

Они пошли между сковородами. Соляная корка хрустела под ногами, пар обжигал горло, и в этом молоке метались тени и голоса.

– Здесь! Он здесь!

Из пара выступил стражник с сетью. Азгар шагнул навстречу и просто ударил его в грудь ладонью, без замаха, и стражника унесло назад, в белизну, и там что-то с грохотом обвалилось.

Второй бросил сеть. Серебряная нить легла демону на плечо, вспыхнули знаки, и Азгар зарычал, разрывая ее, и там, где нить касалась кожи, оставались дымящиеся полосы.

– Соня, вниз!

Она упала на четвереньки. Над ее головой пролетел арбалетный болт, звонко цокнув о железную сковороду, и в кипящий рассол плюхнулась чья-то шапка.

Азгар подхватил ее за шиворот, как котенка, вынес в дальний конец сарая и вышиб дощатую стену плечом.

Снаружи была ночь, склон, отвалы. Они катились по соляной крошке, и Соня ободрала обе ладони, а потом бежали, бежали, бежали, и город позади захлебывался лаем и криками, и на верхнем ярусе, на белой башне Круга, зажегся ровный белый огонь, который поворачивался, обшаривая склоны, как прожектор.

Они залегли в старой выработке только под утро, за две версты от Солевара, когда стало ясно, что погоня потеряла след на соли.

Соня лежала на спине и смотрела в серое небо. Легкие драло. Обе ладони были содраны до крови, левая коленка тоже, и все тело мелко тряслось.

– Тетрадь, – вдруг сказала она и села рывком. – Азгар, тетрадь!

Тетрадь была за пазухой. Мятая, мокрая, с оторванным углом обложки, но была.

Соня прижала ее к себе и засмеялась, и смеялась, наверное, слишком долго, пока смех не начал переходить во что-то другое.

Потом она стала осторожно расправлять страницы, чтобы просушить. Листала от конца к началу, пустые, пустые, пустые, и вдруг остановилась.

На последней странице, той, что прилегала к задней обложке, был текст.

Его не было вечером. Соня знала это точно, потому что вечером она пролистала тетрадь до самого конца, до картонки, и убедилась, что дальше ничего нет.

Теперь там были четыре строки. Тем же фиолетовым карандашом. Тем же круглым старательным почерком, каким писали девочки, которых учили писать красиво.

«Здравствуй, Соня. Он тебе не все сказал. Он никогда не говорит все. Приведи его ко мне, и я отпущу тебя домой. Я умею ждать. Я ждала шестьдесят два года».