Глава 13. Поворот

Ночь перед полнолунием Соня провела за работой, и работа была самая привычная в ее жизни: она приводила в порядок опись.

Костра не разводили. Она села спиной к мертвому дереву, положила холст на колени, а рядом пристроила огарок, который Юст стащил из обозной сумки, и стала перечитывать все с начала, строку за строкой.

Мама, Нина Петровна: перечеркнуто. Ленка, врач, две смены: перечеркнуто. Садовая, второй этаж, мокрые тряпки: перечеркнуто. Автобус номер шесть: перечеркнуто.

Кот Барс, серый, толстый, спит на подушке.

Соня закрыла глаза и позвала его. Кот пришел: тяжелый, наглый, с обрубленным кончиком уха, лег на грудь и заурчал, как трактор. Она подержала его столько, сколько смогла, и отпустила.

Библиотека, книгохранение, пыль.

Второй этаж, длинные стеллажи, лампа в железном колпаке, тележка со скрипучим колесом. Пахнет пылью, клеем и старой бумагой. Она провела там пять лет и знала каждую полку.

Чайник со сколотым носиком.

Соня перевернула холст на другую сторону, где было записано про Азгара, дописала внизу мелко: «пришел на шестой день вместо пятого», и вернулась к своей стороне.

Внизу оставалось немного места. Она долго думала, потом обмакнула уголек в воду, чтобы писал чернее, и вывела печатными буквами, крупно, поперек всего листа:

МЕНЯ ЗОВУТ СОНЯ. Я ИЗ ДРУГОГО МИРА. ВСЕ, ЧТО ВЫШЕ, БЫЛО МОЕ. Я ОТДАЛА ЭТО САМА, ПО СВОЕЙ ВОЛЕ, И ЗНАЛА, ЗА ЧТО.

Потом подумала и приписала еще ниже, помельче:

Не ищи, что забыла. Не сможешь. Живи дальше.

Она сложила холст вчетверо и убрала за пазуху, к тетради и монете.

Азгар сидел в двадцати шагах, лицом к Разлому, и не двигался всю ночь. Юст спал, свернувшись, и во сне то и дело всхлипывал.

Соня подошла и села рядом с демоном.

– Утром они начнут, – сказала она.

– Начнут.

– Ты дойдешь?

– Дойду, – сказал Азгар. – Один раз я еще что-нибудь могу.

– Скажи мне, как это будет, – попросила Соня. – По шагам. Я привыкла работать по описи.

– Я войду в проем и разведу края, – сказал он. – Дверь надо держать открытой, пока ты поворачиваешь, иначе замок сорвет. Это как придерживать створку, пока смазываешь петлю. Держать я смогу недолго.

– Дальше.

– Дальше твоя рука на печати. Восемь лучей, все восемь, по очереди. И на каждом с тебя будут брать.

– А потом?

Азгар помолчал.

– А потом кто-то должен остаться внутри.

– Ты.

– Я, – сказал он. – И это не жертва, Соня, перестань делать такое лицо. Это мое место. Я его бросил шестьдесят два года назад, и с тех пор все, что случилось, случилось потому, что я его бросил. Я не умирать иду. Я возвращаюсь на стену.

– Ты развалишься там за неделю.

– Может быть.

– Ты забудешь свое имя.

– Может быть, – повторил он.

Соня достала холст, развернула на его стороне и подняла к его лицу.

– Читай.

– Я не знаю ваших букв.

– Тогда слушай. Азгар, Страж Порога, третья застава, четыреста двенадцать лет на стене. Братья: Хатт, Ур-Мезен, Гвойд, Малый Ирран. Ест мало, любит соленое. Боится тесных мест. В первую ночь сказал: стой, где стоишь, побежишь, ловить не стану. – Она сложила холст. – Я это вписала не для красоты. Я это вписала, чтобы, когда ты внутри начнешь себя терять, было чему тебя учить заново.

– Ты собираешься приходить к дыре и читать мне вслух? – спросил Азгар.

– Каждый день.

– Тебя съедят на второй.

– Значит, буду читать громко и быстро.

Он засмеялся. Соня впервые за все время слышала, как он смеется, и это был короткий, хриплый, очень усталый звук, но это был смех.

Круг вышел на рассвете.

Они шли развернутым строем, в три линии, и Соня, стоя на пепельном взгорке, впервые увидела, сколько их: сотни две с половиной, и еще обоз, и еще всадники по краям. Идти по глубокому пеплу было трудно, и строй ломался, и его выравнивали, и все это заняло почти два часа.

Кальтер остановил их в трехстах шагах от Разлома и вышел вперед один, с пустыми руками. Соня пошла навстречу. Они встретились посередине, и было очень тихо, только пепел шуршал.

– Ты все-таки дошла, – сказал Кальтер.

– Дошла.

– И демон с тобой, и он теперь без ошейника, и он вдвое больше, чем был.

Он был очень старый в это утро. Не пожилой, а именно старый: серое лицо, красные веки, руки, которые он держал перед собой сцепленными, чтобы не было видно, как они дрожат.

– Дознаватель, – сказала Соня. – Дайте мне до полуночи.

– Я не могу.

– Можете. Вы сами сказали: если у меня не выйдет, у вас останется Ключ живым и целым в трех шагах от дыры. Все ваши люди здесь. Камень здесь. Луна взойдет и никуда не денется.

– А если у тебя выйдет иначе? – спросил Кальтер. – Если ты повернешь, и дверь распахнется, и то, что там сидит, выйдет наружу при мне и по моему попущению? – Он покачал головой. – Дитя, я двадцать семь лет надеюсь на кого-то умнее меня. И вот теперь этот кто-то стоит передо мной, и ему двадцать три года, и он предлагает мне поставить на кон все, что есть, на слово демона и на арифметику мальчишки-писаря.

– Не на слово, – сказала Соня. – Числа вы видели сами.

– Числа говорят, что мой способ плох. Они не говорят, что твой хорош.

Соня набрала воздуха, чтобы ответить, и не успела.

Из Разлома выкатилась волна.

Она была не такая, как раньше: не мягкое дыхание, а толчок, от которого пепел вздыбился и пошел кругом, и знак на Сониной руке полыхнул так, что она вскрикнула. Края трещины разошлись, потом еще, и в проеме, в глубине ряби, задвигались тени.

Они пошли наружу.

Пустые выходили из Разлома толпой, десятками, сотнями, и это было совсем не то же самое, что видеть их в лесу или в ущелье. Они выходили ровно, как выливается вода из перевернутого ведра, и растекались по Чаше веером, и первые ряды уже двигались к строю Круга.

– Она их выпустила, – сказала Соня. – Ирина. Чтобы мы не разговаривали.

Кальтер повернулся к своим.

– Строй! – заорал он голосом, которого Соня в нем не подозревала. – Первая линия щиты! Вторая серебро! Обоз назад, за камни, лошадей выпрячь!

Он побежал к своим, тяжело, спотыкаясь в пепле, и уже на бегу обернулся:

– Иди, дитя! До полуночи или до моей смерти, что раньше!

Строй Круга сомкнулся и принял первый вал. Люди работали привычно: серебряная нить, шест, отход, снова нить. Пустые сминались и осыпались, но их было слишком много, и линия начала прогибаться на левом краю.

Азгар вошел в проем.

Соня увидела это со ста шагов и побежала. Он стоял в самой трещине, спиной к ней, расставив руки, и держал края, и края эти шли под его ладонями рябью, как вода. Его силуэт мерцал. От плеч поднимался пар.

– Живо! – крикнул он, не оборачиваясь. – Я держу!

Соня подбежала к трещине, вскинула правую руку и увидела перед собой печать целиком: восемь лучей в кольце, каждый выше человеческого роста, тусклые, живые, повернутые не туда.

Она приложила ладонь к первому.

Первый луч ушел легко.

Кот Барс. Тяжелый, наглый, теплый. Она даже не успела попрощаться: он просто был, а потом его не стало, вместе с подушкой, с урчанием, с обрубленным ухом, и Соня осталась стоять с ладонью на воздухе и с мыслью, что у нее, кажется, была какая-то кошка.

Второй луч.

Библиотека. Пять лет. Тележка со скрипучим колесом, стеллажи, лампа в железном колпаке, запах пыли и клея. Ушло целиком, до последней полки, и вместе с этим ушло само слово, которым это называлось, и Соня, поворачивая третий луч, уже не смогла бы объяснить, кем она работала.

Третий.

Кухня. Клеенка. Окно. Тополь за окном.

Четвертый.

Снег. Просто снег, который идет за окном, и то, как он выглядит, когда лежит на подоконнике, и как скрипит под ногами, и слово, которым он назывался в ее языке. Все окна всех домов, в которых она жила. Все зимы.

Соня закричала.

Она не заметила, что кричит. Она стояла на коленях в пепле, прижав ладонь к невидимой стене, и из нее тянуло длинную нитку, и с каждым витком мир, из которого она пришла, становился меньше на комнату, на улицу, на год.

Пятый луч.

Шестой.

Седьмой.

Она уже не знала, что уходит. Она чувствовала только, как гаснет, одна за другой, целая анфилада комнат, которых она никогда больше не увидит и о которых никогда больше не вспомнит, чтобы затосковать.

А потом стало пусто, и рука соскользнула.

Восьмой луч не поворачивался.

Он горел ровно и тускло, и Соня, обливаясь потом, налегала на него всем, что в ней оставалось, и он стоял, как вбитый гвоздь.

– Он не идет! – крикнула она.

– За него держатся! – прохрипел Азгар из трещины. Его уже почти не было видно: там, где стоял демон, дрожало темное пятно с двумя рогами. – Изнутри!

Соня подняла голову.

Ирина стояла в проеме, в двух шагах от Азгара, и держалась за восьмой луч обеими руками. Серая телогрейка. Косынка на затылке. Рябь вместо лица.

– Не надо, – сказала она. – Не надо, милая, пожалуйста. Я тут одна. Я так долго тут одна.

Соня выдернула из-за пазухи тетрадь.

Обложка была мятая, в темных пятнах, с оторванным углом. Соня раскрыла ее на первой странице, поднесла к глазам и стала читать вслух, громко, перекрикивая вой и грохот боя за спиной:

– Не знаю, какое сегодня число! Считаю дни зарубками на палке, вышло девять! Меня зовут Смолина Ирина Павловна, мне девятнадцать лет, я учусь на втором курсе педучилища!

Рябь на месте лица остановилась.

– Я не сумасшедшая, я нормальная, я просто попала! – читала Соня. – Мы с девчонками ходили на реку за глиной для скульптурного кружка! Я нашла в глине монету, медную, с солнышком!

– Хватит, – сказала Ирина.

– Мама, Клавдия Егоровна! Папа, шинель, высокий! Барак на восемь семей, окно во двор! Кошка рыжая, имя забыла! Река, глина, мостки! Подруга Валя, толстая коса!

– Хватит!

– Училище, второй этаж, пахнет мелом! – Соня шагнула вперед, к самому проему, протягивая раскрытую тетрадь. – Это твое! Это все твое, слышишь? Тут все записано, ты сама записала, чтобы не потерять! Возьми!

И Ирина отпустила луч.

Она взяла тетрадь обеими руками, и в тот момент, когда серые пальцы сомкнулись на картонной обложке, рябь на ее лице замерла окончательно и сложилась.

У нее оказалось круглое курносое лицо девятнадцатилетней девчонки, с обветренными щеками и белесыми бровями. Она стояла и смотрела в тетрадь, и по этому лицу текли слезы, и Соня видела каждую.

– Ира, – сказала Ирина. – Меня звали Ира.

– Ира, – повторила Соня.

Девушка подняла голову.

– Ой, – сказала она совсем просто, по-девчоночьи. – Господи, а сколько ж лет-то прошло.

– Шестьдесят два.

– Значит, мамы нет.

– Нет.

Ира кивнула. Прижала тетрадь к груди обеими руками, как прижимают к груди новорожденного, и посмотрела на дрожащее темное пятно, которое еще держало края двери.

– Эй, – сказала она. – Рогатый. Выходи оттуда.

Пятно шевельнулось.

– Выходи, тебе говорят! – крикнула она. – Ты уже один раз за мной пришел, хватит с меня. Я тут шестьдесят два года как коза на колышке, я тут каждый угол знаю. Кому тут стоять, если не мне?

– Ира, – сказала Соня. – Ты понимаешь, что это навсегда?

– А у меня и так навсегда, – сказала Ира Смолина. – Только теперь я знаю, как меня зовут. Это, знаешь, большая разница.

Она шагнула в глубину и обеими руками, как отодвигают тяжелую занавеску, отвела Азгара в сторону, к выходу, а сама встала в проем на его место, спиной к миру, лицом в темноту.

– Давай, милая, – сказала она через плечо. – Восьмой.

Соня приложила ладонь.

Восьмой луч пошел легко, как хорошо смазанная петля.

И взяли за него не память.

Соня почувствовала, как из нее уходит что-то другое, не картинка и не слово: то самое тянущее чувство, которое жило в ней с первой ночи и которое она носила, как гвоздь в подошве, каждый день, каждый час. Желание вернуться домой.

Оно ушло, и стало ровно.

Кольцо сомкнулось. Восемь лучей встали в одну линию, вспыхнули разом белым, и трещина в воздухе схлопнулась с тихим звуком, будто задернули штору.

Пепел перестал шевелиться.

Соня упала на четвереньки. Ее рвало, долго, пусто, и она не могла ни встать, ни говорить, и когда наконец подняла голову, увидела, что вся Чаша замерла.

Пустые стояли. Все, сколько их было, сотни: они остановились там, где их застало закрытие двери, и медленно, один за другим, начали оседать. Не рассыпаться в пепел, как от удара, а именно оседать, тихо, будто из них вынули ту самую тягу, которая держала их на ногах.

Через минуту в Чаше не осталось ни одного.

Соня поползла к тому месту, где лежал Азгар.

Он лежал на спине, и был он неправильный. Контур плыл. Правая рука ниже локтя выглядела как дым, которому кто-то придал форму руки, и этот дым медленно расходился.

– Азгар. – Она схватила его за плечо, и пальцы почти прошли насквозь. – Азгар, смотри на меня!

Он открыл глаза. Алого в них не было совсем.

– Соня, – сказал он. Или ей послышалось.

Монета была теплая.

Медный кружок, восемь лучей, стертая чеканка, острый заусенец с краю. Единственная вещь из ее мира, которая осталась на свете, и Соня держала ее двумя пальцами и понимала, что не помнит, откуда она взялась.

Она помнила только, что эта штука ей очень дорога.

– Ладно, – сказала Соня. – Ладно.

Она провела ладонью по заусенцу, поперек, сильно, и порез вышел глубокий, как в первый день. Кровь пошла сразу.

Соня прижала окровавленную монету к горлу демона, туда, где шестьдесят два года лежал ошейник и где остался безобразный старый шрам.

– Печать Ключа, – сказала она вслух, потому что почему-то было ясно, что это надо сказать вслух. – Я, Соня, ставлю ее сама, своей кровью и своей рукой. Держи форму, Страж Порога, третья застава. Я тебе не разрешаю расползаться.

Знак на ее руке в последний раз вспыхнул белым.

Монета вошла в кожу, как входит в воск, и растеклась по горлу тонким медным обручем, и восемь ее лучей проступили на металле, живые и теплые. Дым, которым становилась правая рука Азгара, дрогнул, потянулся обратно и снова сделался рукой.

Демон судорожно втянул воздух и закашлялся.

– Ты, – прохрипел он, хватаясь за горло, – ты хоть понимаешь, что ты...

– Понимаю, – сказала Соня и села прямо в пепел. – Я тебя окольцевала. Претензии в письменном виде.

Азгар не ответил. Он смотрел куда-то ей за спину, и алое в его глазах, только-только вернувшееся, сузилось в две злые щели.

Соня обернулась.

Там, где полчаса назад стоял строй, теперь сидели и лежали люди, побросав шесты. А в самой середине, у края бывшей линии, стояли на коленях трое, и над кем-то, лежащим навзничь, склонялся Юст.

Соня узнала серый плащ с серебряной нитью по вороту.