Глава 2. Ошейник и сделка

Лес отнимал силы честно, как ростовщик: за каждый шаг брал вдвое.

Они бежали уже второй час, и Соня перестала понимать, где верх, а где низ. Ветки хлестали по лицу, корни выворачивались из-под ног, и белый свет за спиной то пропадал, то снова проступал сквозь стволы, ровный и терпеливый, будто кто-то нес фонарь и никуда не спешил, потому что знал, что жертва все равно устанет первой.

Демон двигался бесшумно, несмотря на рост. Дважды Соня падала, и оба раза он останавливался, но не помогал подняться, а просто ждал, глядя сверху вниз с холодным терпением, будто прикидывал, сколько в ней осталось прыти.

– Куда... мы... – выдавила она на третий раз, повиснув ладонями на коленях.

– Прочь отсюда. Пустые вернутся, когда почуют, что я ушел. – Он оглянулся на свет между стволами. – А чуют они тебя. Не меня.

– Почему меня?

Он не ответил, только взял ее за плечо и развернул, как разворачивают неудобный мешок, и толкнул в сторону оврага. Соня съехала вниз по палой листве, ободрав ладони, и на дне оврага, в холодной сырости, они пролежали неподвижно, наверное, четверть часа.

Наверху прошли люди. Соня не видела их, но слышала: ровный шаг, звяканье металла о металл, короткие негромкие команды. Голоса были спокойные. Так переговариваются не охотники за чудовищем, а бригада, вышедшая косить.

– Метка холодная, – сказал кто-то прямо над оврагом. – Она прошла тут не меньше часа назад.

– Дознаватель велел не гнать. Она сама выйдет к воде. Все они выходят к воде.

Шаги удалились. Соня обнаружила, что все это время не дышала, и выдохнула так шумно, что демон покосился на нее.

– Они говорили про меня, – прошептала она.

– Они говорили про товар. – Он поднялся, отряхивая с плеч листья. – Пошли. У нас есть до рассвета.

Лес кончился внезапно, будто его обрезали ножом. Впереди поднимался холм, лысый и ровный, а на вершине торчал обломок круглой башни, обглоданный временем до половины. Демон завел ее внутрь, под уцелевший кусок свода, где пахло мокрым камнем и птичьим пометом, и только там наконец остановился.

– Сядь.

Соня села. Ноги гудели, ладони саднило, и она вдруг поняла, что на ней все еще футболка с растянутым воротом и джинсы, в которых она собиралась провести обычный вторник. В кармане лежала монета. Она нащупала ее сквозь ткань и почему-то от этого стало легче.

Демон опустился на камень напротив, и она впервые разглядела его при свете луны как следует. Лицо почти человеческое, резкое, с тяжелыми скулами, если бы не рога и не алые глаза. Рога росли из-под волос, черные, гладкие, с тонкими продольными бороздами, как у старого барана. А на шее, под самым горлом, темнела та самая полоса: вросший в кожу обод из тусклого металла, испещренный мелкими знаками. Кожа вокруг него была стянута безобразным старым шрамом, будто металл однажды пытались вырвать вместе с мясом.

– Это ошейник, – сказала Соня. Получилось не вопросом.

Его взгляд похолодел еще на градус.

– Печать.

Он произнес это слово так, что стало ясно: тема закрыта. Но, помолчав, все же добавил:

– Три сотни лет назад люди вашего рода научились ковать оковы на таких, как я. Половину моей силы держит вот эта дрянь. Запомни. Тебе пригодится.

– Соня, – сказала она зачем-то. – Меня зовут Соня. Не девочка.

– Азгар, – коротко ответил он, будто отдал долг. – А теперь покажи руку.

Она нехотя протянула ладонь. Знак между пальцами больше не тлел, но кожа под ним стала гладкой и черной, как выжженная. Азгар склонился, не касаясь, и долго рассматривал. От него шел жар, и Соня поймала себя на том, что придвинулась ближе, потому что за ночь промерзла до костей.

– Так я и думал, – тихо сказал он. – Печать Ключа. Ее ставят только на пришлых, на тех, кого вытягивают из-за грани. Кровью и старой монетой. – Он поднял на нее глаза. – Ты ведь порезалась о монету? С восемью лучами.

Соня похолодела.

– Откуда ты...

– Потому что тебя не случайно сюда занесло. Тебя позвали.

Он выпрямился, и его тень легла на стену башни, огромная, рогатая.

– Есть орден. Люди в сером, они зовут себя Ясным Кругом. Раз в поколение, когда Разлом начинает дышать сильнее и пустые лезут в мир, Круг открывает грань и тащит оттуда кого-нибудь вроде тебя. Ключ. Того, чья кровь способна повернуть любую печать в этом мире.

– Любую печать, – медленно повторила Соня. И посмотрела на обод у него на горле.

Азгар усмехнулся, впервые, и усмешка вышла невеселой.

– Быстро соображаешь.

– Я не соображаю. Я просто смотрю на твою шею уже полчаса.

– И то и другое лучше, чем визжать. – Он откинулся на камень. – Да. Ты можешь снять с меня эту дрянь одним прикосновением. Потому я и вытащил тебя из огня, вместо того чтобы оставить пустым на закуску. Не жди благодарности и не выдумывай себе спасителя. Мне нужна твоя рука. Только рука.

Она отдернула ладонь, будто он уже тянулся к ней.

– А если я не захочу?

– Тогда тебя найдет Круг. – Азгар пожал плечами. – И сам объяснит, зачем звал. Только их объяснение понравится тебе куда меньше моего.

– Насколько меньше?

– Ключ снимает печати не обязательно живым.

Он сказал это спокойно, как говорят о погоде, и выдержал паузу, чтобы до нее дошло.

– Мертвый Ключ, положенный на алтарь, запечатывает Разлом наглухо. Одна большая жертва, и мир снова спокоен на сотню лет. Угадай, что дешевле для Круга: беречь тебя или пустить твою кровь на камень.

Соня сглотнула. Пепел давно осел, но во рту все равно было горько.

– То есть меня выдернули из дома, чтобы убить.

– Чтобы использовать, – поправил он. – Убить это уже как получится.

Она обхватила себя руками. Где-то капала вода, размеренно, по одной капле, и Соня поймала себя на том, что считает капли, лишь бы не думать.

– Расскажи про свой мир, – сказал Азгар.

Соня подняла голову. Вопрос был настолько не к месту, что она растерялась.

– Зачем тебе?

– Пока ты говоришь, ты не воешь. А выть тебе рано.

Она подумала и начала, неловко, как отвечают на уроке.

– Ну... у нас нет пустых. И демонов нет, только в кино. У меня квартира на Садовой, съемная, окна во двор, в подъезде всегда пахнет мокрыми тряпками. Мама живет в двух остановках, ее зовут Нина Петровна, она меня по три раза на дню спрашивает, поела ли я. Есть кот. Барс. Толстый и подлый, спит на моей подушке и утром лапой лезет в лицо. Есть Ленка, мы с ней с восьмого класса, она врач, работает в две смены и всех лечит по телефону. Я в библиотеке работаю. Второй этаж, отдел книгохранения, там пыль такая, что к вечеру во рту привкус старой бумаги.

Она замолчала и вдруг поняла, что улыбается.

– Смешно. Я думала, у меня скучная жизнь. Целый вторник думала.

Азгар слушал очень внимательно, слишком внимательно для вежливости, и когда она закончила, кивнул один раз, будто пересчитал и запомнил.

– Хорошо, – сказал он. – Держи это при себе покрепче.

– В каком смысле?

– В прямом.

– Докажи, – сказала она вдруг.

Азгар поднял бровь.

– Что именно?

– Что я этот ваш Ключ. Что все это не... – она махнула рукой, обводя башню, ночь, рога. – Не бред. Я хочу увидеть сама.

Он смотрел на нее несколько секунд, и в алых глазах промелькнуло что-то очень похожее на одобрение.

– Встань.

В глубине башни, там, куда не доставал лунный свет, обнаружилась низкая железная дверь, вросшая в стену. Азгар счистил с нее ладонью слой мха, и под мхом проступил выбитый в металле круг с расходящимися лучами. Не восемь. Три.

– Малая печать. Такие ставили на кладовые и склепы, чтобы всякий сброд не лазил. Триста лет назад ее запер человек, который давно сгнил. Ни один демон эту дверь не откроет. Ни один живой человек тоже. – Он отступил. – Приложи руку.

Соня протянула ладонь. За полшага до металла воздух стал плотным, как вода, и знак у нее на руке проснулся: не болью, а зудом, будто под кожей заворочалось что-то живое и любопытное.

Она коснулась круга.

Металл под пальцами потеплел. Три луча вспыхнули изнутри тусклым золотом, и по всей двери, от края до края, побежала тонкая световая трещина, будто по льду. Что-то щелкнуло глубоко в камне. Дверь дрогнула и приоткрылась на палец, выдохнув наружу застоявшийся холод.

Соня отшатнулась и села прямо на пол.

Она открыла рот, чтобы сказать что-нибудь умное, и в этот момент в голове стало пусто. Не страшно, не больно, а именно пусто: словно кто-то аккуратно вынул из ящика один листок, и ящик от этого не изменился, только листка больше нет.

Она нахмурилась.

– Странно, – сказала она.

– Что странно?

– Я утром напевала на кухне какую-то песню. Она у меня в голове весь день крутилась. – Соня потерла лоб. – И вот сейчас я не могу вспомнить какую. Совсем. Даже мотив.

Азгар молчал чуть дольше, чем следовало.

– Устала, – сказал он наконец. – Открывать печати не бесплатно, это как таскать мешки. Отдохнешь, и вернется.

– Ты уверен?

– Я живу пятьсот лет. Я уверен в очень немногом. – Он поднялся и захлопнул дверь ногой. – Но в этом уверен.

Соня посмотрела на свою ладонь. Знак снова остыл, черный и тихий. За стеной башни ветер гнал по холму сухую траву, и от этого казалось, что кто-то ходит вокруг.

И тогда, откуда-то далеко, из-за леса, донесся вой. Не звериный, глухой, на одной ноте, такой низкий, что задрожали камни под сводом. Азгар вскинул голову, и его ноздри дрогнули.

– Они близко.

– Пустые?

– И те и другие. – Он поднялся во весь рост, и Соне пришлось задрать голову. – Слушай меня, Соня из-за грани. Я предлагаю сделку и предлагаю один раз. Я проведу тебя живой через проклятые земли, к месту, где грань тонка. И найду способ отправить тебя домой. А ты за это снимешь с меня печать. Идет?

– Домой, – повторила она. Слово прозвучало как чужое, из другого языка.

– Домой.

– А ты можешь? Правда можешь?

Он смотрел на нее ровно, не мигая.

– Я знаю больше о гранях и печатях, чем весь Ясный Круг вместе с их книгами. Если дорога есть, я ее найду.

Позже, много позже, Соня будет вспоминать эту фразу и удивляться тому, как красиво он ее построил. Ни одного лживого слова. И ни одного обещания.

– И я должна поверить демону на слово?

– Демоны, в отличие от вашего Круга, слово держат. – Он протянул ей руку, огромную, горячую, с черными когтями. – Это единственное, чем мы все еще лучше людей.

Соня смотрела на эту руку и думала о том, что дома, в нормальной жизни, она полчаса не могла решиться позвонить в поликлинику.

А тонкий голос, тот самый, что шептал ей в затылок среди огня, снова шевельнулся где-то глубоко внутри, довольный, терпеливый, чужой.

«Возьми его руку, Ключ. Все идет как надо.»

Соня вздрогнула и стиснула зубы. Голосу она верила еще меньше, чем демону. Но демон хотя бы стоял перед ней и держал пустых на расстоянии, а голос не держал ничего.

Она вложила ладонь в его пальцы. Ладонь утонула.

– Идет, – сказала она.

Азгар сжал ее руку один раз, коротко и почти бережно, и отпустил.

– Тогда первое правило. Ты не трогаешь ни одной печати без моего слова. Ни двери, ни камня, ни колодца. Ключ в неумелых руках опаснее меча.

– А второе?

– Ты не отвечаешь голосу. Ни слова, ни мысли. Ни разу. – Он посмотрел на нее так, что стало не по себе. – Он говорит с тобой, потому что ты ему нужна. Что бы он ни обещал, он врет.

– Ты его слышишь?

– Нет. – Азгар отвернулся. – Я слышал его один раз в жизни, шестьдесят два года назад, и мне хватило.

Он вышел из-под свода, и Соня двинулась следом, потому что оставаться в темноте с приоткрытой дверью в склеп не хотелось совершенно.

Небо на востоке уже линяло, из черного делаясь тускло-серым. Отсюда, с холма, был виден весь их путь: черная щетина леса, дорога, дальний холм, и над всем этим тонкий столб дыма там, где вчера был Осиновый Брод.

Азгар остановился так резко, что Соня чуть не налетела на него.

Он смотрел под ноги. В мягкой земле у самого входа в башню, там, где вчера прошел дождь, отпечатался след сапога. Крупный, четкий, свежий. Подошва оставила ровный оттиск, и в середине оттиска ясно читался круг с расходящимися лучами.

– Они были здесь, – сказала Соня. – Ночью. Пока мы...

– Пока мы разговаривали. – Азгар присел, тронул край следа пальцем и растер землю. – Он еще влажный. Полчаса, не больше.

Он выпрямился и посмотрел на восток, где над лесом медленно светлело.

– Значит, они не гонят нас. Они нас ведут. – Азгар взял ее за локоть и повернул к обрыву. – К полудню мы должны перейти реку, Соня. Иначе к вечеру ты будешь лежать на камне.